Возможны как минимум два толкования последнего общечеловеческого имени такого рода. Первое: существует некая врожденная всем людям религиозность, своего рода религиозный ген (кстати, этой версии придерживаются некоторые профессиональные генетики). Второе: под этим выражением должны быть собраны лишь фактические данные о религиозных склонностях и проявлениях людей, которые обнаруживает и описывает история религий.

В любом случае относительно homo religiosus можно утверждать следующее.

Религиозность есть некая константа индивидуально-социального существования человека. Она постоянно воспроизводится во все времена, включая времена «антирелигиозные». Ни общеевропейская секуляризация, ни региональный советский атеизм ее уничтожить не смогли. А многие из тех представителей homo, которые «порвали» с религией, стали адептами разных ее квазирелигиозных заменителей: всеобъемлющих идеологий, светских верований и проч.

Другой момент. Религиозность этого homo religiosus — очень разная, и содержательно, и функционально (так что порой ее трудно подвести под один знаменатель), но то, что мы, по крайней мере интуитивно, опознаем как религиозность, квазирелигиозность и антирелигиозность (корень-то один!) — это проявления чего-то подобного.

Третий момент. Эта религиозность (во всех смыслах) — автономна, то есть самозаконна, есть нечто специфическое. Не «благодаря» и не только «вопреки», но — «несмотря ни на что». Другими словами, у «человека», судя по всему, действительно есть особый религиозный аспект его существования, не сводимый ни к чему иному. «Проклятый религиозный вопрос».

О чем все это говорит?

Это говорит о том, что в человеке есть некая трещина, разлом, дырка — так сказать, на «теле его экзистенции», то есть «бытии-в-мире» (in-der-Welt-sein). И эта врожденная рана свидетельствует о том, что человек — больше мира (если говорить евангельскими словами), что он в принципе, в глубине своего существа — свободен от мира.

Свободен в том смысле, что он не исчерпывается мировой данностью: в этой щели, которую можно назвать «религиозной», свищет что-то иное, чем мир. Что-то потустороннее миру. И это — не только ощущение (которое может и не осознаваться), но и логический факт: как сказал один философ, если мы знаем свои границы, то значит можем заглянуть за них (искаженная цитата). То есть, как только мы утверждаем, что ограничены миром, природой, данностью или чем-то еще подобным, мы тем самым сразу постулируем потустороннее.

Вот это представление о потустороннем и жажда, чтобы оно было, — это и есть корень религиозности, позволяющий «человека вообще» называть homo religiosus.

Если религиозность не всегда есть «свобода для», то она всегда есть «свобода от». Та самая негативная либеральная свобода, которую прославлял Исайя Берлин.

Homo religiosus — это тот, кто, примиряясь со своей неизбежной космической определенностью (потому что в этом отношении он animal — даже если и rationale), не хочет быть детерминирован социокультурно, то есть этой второй, межчеловеческой, данностью. И если в его распоряжении нет высокой философии, «возвышающего обмана» художественного творчества или чего-то подобного, то есть если он — «средний человек», тогда у него, по крайней мере, есть такой мощный ресурс актуализации своего врожденного мета-физического дефекта, как религия.

Скажут: религия — это тоже зависимость. Нет, это вторая зависимость, а тем более — от нездешнего, что радикально меняет ощущение in-der-Welt-sein. Религия, во-первых, сообщает существованию объемность, а во-вторых — дает свободу психологического маневра: возникает своего рода шизофрения (а шизофрения есть самая прочная психологическая структура для «бытия-в-мире»).

Но это — с примитивной имманентной, посюсторонней стороны.

Потому что с другой, более сложной, стороны, сама потребность в «шизофрении» есть потребность в потустороннем. Потому что религия все равно и всегда — трансцензус, переступание границ обреченности на здесь-бытие (Dasein). Если религиозность не всегда есть «свобода для», то она всегда есть «свобода от». Та самая негативная либеральная свобода, которую прославлял Исайя Берлин. То есть религиозность всегда освобождает (от тотальности мира сего — по крайней мере психологически), даже когда закрепощает (скажем, психологически).

Но у религиозности есть и другая — позитивная — задача. Вспомним хотя бы вполне «антирелигиозного» — в обыденном смысле — Мераба Мамардашвили. Ведь о чем говорит «религиозный» разрыв на теле человеческого существования? Он говорит о том, что человек в своей актуальной данности — это еще не вполне человек, что человек должен еще состояться как истинно человек… То есть превзойти свою данность.

И опять говорят: религия — это стремление прислониться (то есть стремление к патернализму). Ну и что? Ведь речь идет о стремлении «прислониться» к тому, что выше и больше мира и человека, а это уже совсем не банальное «прислонение». Homo religious — это имя человека на пути к самопревосхождению и потому — самосвершению.

А уж как каждый из нас проходит этот путь (если проходит), — это совсем другой, то есть слишком конкретный, вопрос: религиозные люди вспомнили бы здесь о Страшном суде, где вся правда и обнаружится.

В чем же «мораль» этой колонки? — Да просто хочу «наехать» на религиоведов.

Потому что «религия», которую придумали религиоведы, — это религия, которая меньше, чем религия homo religiosus. Профессиональные религиоведы все время занимаются иммантезацией того, в чем они, как считается, специалисты. Они загоняют религию в двойной капкан догмы и ритуала. Но на самом деле религия — в своих последних основаниях — имеет дело с врожденным позитивным дефектом homo sapiens как homo religiosus. И поэтому, на наш взгляд, религиоведение очень полезно как научная рутина, но очень вредно как разговор о религии и религиозности по существу.

И пока религиоведы не поймут, что homo religiosus — это метафизически раненый animal rationale, они будут производить только вторичное знание.

Вначале речь зашла о том, что в последние годы люди, какое-то время всерьез участвовавшие в церковной жизни (сколько и какие, еще нельзя определить), удаляются от нее, или совсем уходят из церкви, или вообще отказываются если не от веры, то от любых разговоров о ней. Этот заметный невооруженным взглядом, но еще не исследованный процесс и назвали не очень удачным словом расцерковление — и стали искать ему причин. Поиск быстро уперся в два роковых русских вопроса: «Кто виноват?» и «Что делать?». Мне хотелось бы в дальнейшем обсуждении обойтись и без первого, и без второго — а попытаться увидеть настоящее: что происходит на самом деле.

Игумен Петр (Мещеринов), вступив в это обсуждение, решительно изменил значение самого слова: в его мысли «расцерковление» — это изменение самого представления о церковности, освобождение его от узкого круга внешних признаков, которые делают человека «своим» в некоей субкультуре и, тем самым, дают ему встретиться с правдой веры, веры православной и церковной в настоящем смысле этих слов. И встретиться с самим собой, поскольку субкультура предписывает человеку не открытие себя, а исполнение определенной роли, маску, в конце концов. В этом понимании «расцерковление» созвучно «раскрепощению».

Сведение церковности к субкультуре и, соответственно, «воцерковление» как обучение «языку» этой субкультуры, детально разработанной системе довольно мелких предписаний и запретов, которые обычно соблюдаются куда строже, чем главные, — одна тема. Я думаю написать об этом в следующий раз. Я хочу подумать о том, каким образом то, что было даже не культурой, а чем-то большим, чем культура, — было великим мирозданием, созданным историческим христианством, вбирающим в себя самые разные «культуры», может превратиться в маленькую разновидность общей современной культуры.

Но прежде мне хочется обсудить другую «тень» Церкви — идеологию. Эта тень, как и субкультура, стремится заместить Церковь — и для многих «внешних» людей она это успешно сделала. Я не раз слышала от знакомых мне нецерковных людей, что для них «воцерковиться» значило бы вступить в своего рода партию, принять своего рода идеологию.

Не предполагается, что у священника и православного человека возможна такая богатая внутренняя жизнь; что он может так любить природу; что он постоянно вспоминает стихи; что он меняет свое мнение о разных предметах и не смущается об этом говорить.

Отношения Церкви и идеологии прекрасно иллюстрируют «Дневники» о. Александра Шмемана, которые произвели огромное впечатление на многих, и, пожалуй, особенно на людей, далеких от церкви. От этих читателей я слышала, что такого от церковного человека, тем более, от священника они не ожидали. Это удивление говорит о том, что у нас в обществе уже сложился определенный стереотип священника и православного человека вообще.

Чего же от него не ожидается? Вот всего того, что мы видим в «Дневниках»: свободы и непредвзятости суждений; высказываний «лично от себя», а не от какой-то анонимной инстанции. Не предполагается, что у этого человека возможна такая богатая внутренняя жизнь; что он может так любить природу; что он постоянно вспоминает стихи; что он меняет свое мнение о разных предметах и не смущается об этом говорить (сначала пишет одно, а на следующей странице замечает: а вот теперь я думаю об этом иначе). Но особенно, пожалуй, поражает то, что это человек открытый, дышащий свободным воздухом современной реальности, а не запертый в каких-то погребах древлего благочестия. Вот чего не ожидают: богатой и искренней душевной жизни.

Происходит целенаправленное обеднение и уничтожение этого самого «душевного»: какие тут стихи, какой утренний свет, о котором столько раз о. Александр записывает в дневник.

Это не случайно. Одним из главных дел идеологизирующей церковности давно уже стала борьба с «душой» и с «душевным»: душевное — это то, что нужно истребить ради духа, как все мы много раз слышали. Вот где грех, вот где соблазн: душевное. Другое пустяки, на другое особенно внимания не обращают: ну, дает человек взятки (а то, глядишь, и берет), ну, халтурит на экзаменах, ну, проходит без очереди или с заднего входа, это все ничего. Это мораль для светских людей. Духовное в другом: духовное в том, чтобы душевного было поменьше, в душевном вся пагуба. Искусством увлекаться грех. Природой любоваться.

В «душевное» входят, по существу, все гуманитарные смыслы. Происходит целенаправленное обеднение и уничтожение этого самого «душевного»: какие тут стихи, какой утренний свет, о котором столько раз о. Александр записывает в дневник (как о событии, которое достойно записи и памяти: состояние природы, луч света в каком-то парижском переулке — а ведь это не Марсель Пруст, а православный священник! но для него — это драгоценные события, в которых есть что-то священное). «Дневники» противоречат уже очень твердо сложившимся стереотипам о том, что церковный человек — это человек бездушный. Бездушный, можно сказать, от души, всей душой. Он себе не позволяет отвлекаться на стихи или на природу. Как «отцы-пустынники».

Я нисколько не хочу спорить с иерархией духовного и душевного. Там, где веет дух, душа, вероятно, замолкает. Но здесь душой жертвуют вовсе не для веяния духа, а для идеологии, той самой, о которой мы говорим. А идеология не выше живой души, а значительно ее ниже. Всякая идеология ненавидит живую душу. Ей нужно, чтобы такой вещи, как душа, вообще не было, и названия для нее не было.

Я прекрасно помню, как нас, юных читателей стихов молодого Бродского, которые ходили в то время по рукам, потрясло это «употребление» слова «душа»

Напомню, что до нынешнего «благочестия» с душой не на жизнь, а на смерть боролась коммунистическая идеология. В английском интервью Иосиф Бродский вспоминает, что в своей «Элегии Джону Донну» он впервые в советской литературе употребил слово «душа». Может, это не совсем точно. Слово «душа» употребляла Ахматова, оно звучало у Пастернака, у Арсения Тарковского. Но с ними было все ясно: они люди досоветского происхождения. И я прекрасно помню, как нас, юных читателей стихов молодого Бродского, которые ходили в то время по рукам, потрясло это «употребление» слова «душа»:

Это я, душа твоя, Джон Донн.

Так что сама ненависть к «душевному» говорит об идеологической природе того «нового благочестия», которое мы часто называем «фундаментализмом».

Касательно нашего главного вопроса, отношениию идеологии и христианства. Я думаю, что идеология — это гораздо более древний и более широкий феномен, чем христианство. Идеологий множество и в принципе всякое убеждение можно превратить в идеологию. Об идеологии в ХХ веке так много написано! Хотя бы у Ханны Арендт. Но то, что идеология проникает в христианство и не узнается как нечто противоположное христианству, — вот это ужасный парадокс. Ведь христианская весть и является для того, чтобы идеологии не было, она приходит как суд над идеологией.

Если вы вспомните позднюю античность: она переполнена идеологичностью, всем этим культом императоров: «друг Цезаря», «враг Цезаря». Если вы посмотрите на тот храмовый мир, с которым спорит Спаситель в Евангелии, — это мир идеологов. Как сказал один православный священник, не обычные грешники (блудницы, мытари и т.п.) хотели смерти Христа, они-то были рады спасению. Этой смерти хотели идеологи, религиозные идеологи. Они всегда ее хотят, как показал Достоевский в «Легенде о Великом Инквизиторе».

А в чем, собственно говоря, природа идеологии? У Владимира Вениаминовича Бибихина есть интересные заметки о платонизме. Он говорит в них не о «первом» платонизме, т.е. не о древнем и высоком учении самого Платона, и не о неоплатонизме античных платоников, а о новом, «молодом» платонизме, как он его называет.

Этот «младоплатонизм» отвечает некоей прирожденной интуиции человека о том, что мира два: один — как бы не совсем настоящий, а другой — совсем настоящий. И тот, который мы непосредственно созерцаем, это не совсем настоящий мир. Должен быть какой-то другой, истинный. Это врожденное свойство человека, предполагать существование иного, истинного мира, с этим ничего не поделаешь, пишет Бибихин. Да и делать не надо. Остается только спрашивать: откуда мы знаем, что какой-то еще мир есть, кроме того, что мы видим?

Это не новый роман Пастернака, а вылазки классового врага или еще что-нибудь из идеологического арсенала. Такого человека ничем с толку не собьешь. У него все готово.

Так вот, «младоплатонизм» состоит в том, что этот другой, настоящий мир должен быть построен, как некоторая система смыслов, отношений, которые объясняют и создают в голове правильную картину мира, и она должна стать обязательной для всех. Этот «другой мир» может называться, допустим, «мировоззрением» («марксистско-ленинское мировоззрение», которым должен был обладать каждый житель нашей страны), но никакого воззрения на мир в этом отношении нет, наоборот: это отмена всякого воззрения, открытого взгляда на мир и замещение его «правильным» образом мира.

Для человека, незащищенного собственной независимой душевной работой, такая предложенная ему картина мира обладает невероятной силой. Я видела, что такое идеологически обработанный, идеологически вооруженный советский человек, с детства я видела, это поразительно. Он видит какое-то явление — но он видит сразу же не его, а его истолкование, он заранее знает, что это такое, он знает, как это следует понимать. Допустим, это не новый роман Пастернака, а вылазки классового врага или еще что-нибудь из идеологического арсенала. Такого человека ничем с толку не собьешь. У него все готово.

Идеология в своем развитом виде — это когда человеку заменяют непосредственное, личное восприятие вещей готовой схемой того, что «на самом деле» происходит. Все у него в голове уже заранее интерпретировано, нового быть не может. Он никогда не будет поражен по-настоящему. Он никогда не придет в замешательство — в то самое замешательство, в котором душа возрождается, которое и есть духовный опыт. Вот что так драгоценно для о. Александра: когда человека что-то застигает, что-то заставляет его отказаться от всего, что он считал до этого верным.

Церковная идеология защищает своего адепта от встречи с реальностью и от встречи с Богом, предлагая ему иной, лучший мир, где все ясно и все правильно.

Вот здесь мы и чувствуем: что-то случилось, произошла встреча души с Великим. И идеология — это на самом деле, защита человека от такой встречи с Богом, где тебе придется что-то узнать и что-то передумать: совершить поступок. Здесь, в мире идеологии, ничего не может случиться, все благополучно, все нам заранее известно. Вот что страшно в идеологии: она отменяет внутреннюю жизнь человека, она его «защищает» от живой истины.

Церковная идеология защищает своего адепта от встречи с реальностью и от встречи с Богом, предлагая ему иной, лучший мир, где все ясно и все правильно. Живи так — и не ошибешься, не погибнешь, ты уже спасен. Вот ты усвоил эти рецепты, и все, это и есть вероучение. Главное, не смущайся: все остальное — соблазны. Увидишь что-то странное, не думай об этом — это соблазны, иди дальше. Вот такая вот наука.

Я вспоминаю богослова ХХ века Пауля Тиллиха, который заметил, что в Церковь люди идут с двумя противоположными целями: одни идут, чтобы встретить Бога, а другие, чтобы спрятаться от Него. И мы должны признать, что существует такая церковная жизнь, которая дает человеку убежище от Бога куда надежнее, чем обычный атеизм. Такого человека уже никогда ничто не поразит, он не будет разбит, сокрушенного сердца он никогда в себе не почувствует. (Как говорят в народе: «все в порядке, пьяных нет»).

Идеология — это защитная стена человечества против непредвидимой и неподдающейся разуму реальности. Хорошо если бы она на самом деле от этого защищала! Но на самом деле это стена очень ненадежная, и потому идеологии постоянно приходится с кем-то и с чем-то воевать. Поэтому настроение идеологии — бдительность. Будьте бдительны! Эта бдительность как правильное состояние идеологического человека достойна анализа.

Идеологический человек всегда чувствует себя в осажденной крепости — и враг, который эту крепость осаждает и засылает в нее лазутчиков, видится необычайно могучим и коварным. Или же — он чувствует себя на идеологическом фронте. В советские годы я писала рефераты для изданий ИНИОН, и в библиотеке ИНИОНа нас встречал огромный плакат, обращенный и ко мне лично: «Работники идеологического фронта! Повышайте бдительность».

Что говорить, это в самом деле страшно — такая возможность, что весь наш мир может рухнуть, и мы окажемся «без всего» и перед лицом совершенно другой реальности. Но это и есть вера в живого Бога, а не вера в веру и концепцию, которую предлагает идеология. И, как мне кажется, это ожидание Другого продолжается до последнего часа. Причем ожидание с любовью и надеждой: это ожидание Друга, а не Врага, он приходит разрушить не наши крепостные охранные стены, а нашу тюрьму.

Идеология может быть не только такой, к которой мы больше всего привыкли за советское время – грубой, тупой, агрессивной.

Возвращаясь к «младоплатонизму». Вопрос не о том, что надо видеть только один, «этот» мир и забыть, что есть какой-то другой. Вопрос в том, чтобы не думать, что этот другой мир дан тебе раз навсегда в виде какого-то списка примеров, образцов и предначертаний. Здесь эта трудно схватываемая антиномия двумирности или одномирности. По существу надо видеть именно то, что есть, и чем полнее и беспристрастнее видеть, тем лучше — но при этом знать, что это еще не все, что есть и что может быть. Что есть Другое. И Другое — не система доктрин, а нечто такое, чего ты предугадать не можешь. Тайна, в конце концов. Христиане знают, что эта тайна — благая тайна. И это знание не идеология, а Откровение.

Идеология может быть не только такой, к которой мы больше всего привыкли за советское время — грубой, тупой, агрессивной. Может быть и либеральная идеология, и она давно уже реальность. Не либерализм, а идеология либерализма. Может быть и такое милое, домашнее умонастроение, которое тоже, если оно становится идеологией (и ничего другого! о тяжелом не будем!) закрывает для человека встречу с реальностью.

Для меня область идеологии расположена там, где становится невозможным выход из замкнутого предрешенного мира. Там, где все, что за пределами этой предрешенности, понимается как враждебное. Потому что сердцевина каждой идеологии — образ Врага, а не образ Любви. Задуманная как защитная крепость, идеология становится самой надежной тюрьмой.

Слово «расцерковление» имеет два значения. Первое — когда человек после некоторого пребывания в Церкви выясняет для себя, что он не принимает Христа и Его заповеди и отходит от христианства. Этот радикальный вариант мы сейчас рассматривать не будем. Предметом нашего разговора будет второе, образное значение этого слова — когда человек, наоборот, желает жить во Христе, но в процессе своей церковной жизни начинает чувствовать, что его отношения с Богом в Церкви превращаются в рутину. Причиной этого является неправильное воцерковление, то есть когда вместо возрастания в красоту и свободу Христовой Церкви человека «втискивают» в жёстко очерченные внешнерелигиозные схемы, в идеологию и субкультуру. Этому весьма способствует то, что из-за непроработанности у нас личностной церковной педагогики норма воцерковления, то есть начального обучения внешней церковности, предлагается всем как норма церковной жизни вообще. Но рано или поздно человек вырастает из начальной церковной школы, чтобы жить во Христе и творить Его заповеди не в рамках узкой субкультуры, а в том, что дарует человеку Бог – в живой и непосредственной повседневной жизни.

Причину расцерковления определить в общем виде непросто и зачастую она зависит от конкретных обстоятельств каждого человека, однако есть и общая закономерность.

Те, кто объективно вырастает из субкультурной церковности, расцениваются ею как гордецы, либералы, модернисты, «апостаты», разрушители церковных уставов и т.п.

Жизнь во Христе — это живой процесс: она углубляется вовнутрь, а затем и распространяется на всю широту человеческого существования. Ради сохранения и приумножения жизни в Боге христианину приходится выходить за пределы постоянно воспроизводящегося воцерковления и искать свои формы дальнейшего, более зрелого церковного существования. Но следствием этого является неизбежное «взламывание» субкультуры: богослужение, посты, святые отцы, духовничество, внутри- и внешнецерковные идеологемы и прочее становятся служебными, не довлеющими, второстепенными для личностной христианской жизни. С точки зрения субкультуры это и есть вопиющее и непростительное расцерковление. Те, кто объективно вырастает из субкультурной церковности, расцениваются ею как гордецы, либералы, модернисты, «апостаты», разрушители церковных уставов и т.п.

Но на самом деле, как я уже сказал, здесь — здравый и живой процесс возрастания верующего человека в самостоятельную и ответственную христианскую личность, который сам становится Церковью — членом Тела Христова, и для которого всё, что содержит Церковь, является подручными инструментами, средствами для жизни во Христе, которыми он полноценно распоряжается сам. Таким людям приходится ради сохранения живости и нерутинности веры идти против церковно-субкультурного течения, и, в отношении него, именно «расцерковляться»: устанавливать «под себя» свою меру постов, служб, подготовки ко Причащению, выходить за детсадовские рамки духовнических отношений, критически оценивать те или иные высказывания Отцов, отделять суть Церкви от современных церковных политически-экономически-идеологических данностей, и даже в известной степени отстраняться от груза церковной истории, воспринимая Церковь скорее личностно, чем исторически.

«расцерковление» нужно понимать… как «выздоровление» от неправильной, внешней, идеологической и псевдодуховной церковности

Явление это весьма актуально для всех искренне верующих христиан (которые всегда — малое стадо (Лк. 12, 32). Неверное воцерковление у человека, дорожащего своей верой во Христа и своей совестью, неизбежно влечёт через какой-то период пребывания в субкультуре желание подняться над нею, для того, чтобы обрести большее евангельское наполнение своей церковной жизни. Таких примеров много, и этот путь стандартен для подлинно верующей души: именно на этом пути проверяются варианты Притчи о сеятеле.

Ещё раз подчеркну, что «расцерковление» нужно понимать здесь не в собственном смысле слова, а как «выздоровление» от неправильной, внешней, идеологической и псевдодуховной церковности. По моим наблюдениям, для многих людей, которые считают, что в наших условиях, когда Церковь тесно связана с социумом и когда отрицательные качества этого социума — «стихии мира сего» — проникают и в церковную жизнь, мешая проявлять Церкви свой внутренний потенциал, — расцерковление становится некоей «внутренней эмиграцией», подобно советской. В советское время «внутренняя эмиграция» была ненасильственной реакцией на ложь коммунизма. Такая же реакция возникает у многих совестливых и верующих людей сейчас: уход в частную жизнь от зазора между теми или иными сторонами современной церковности и подлинностью Христовой Церкви.

Это не осуждение и не эскапизм, а трезвость: христиане стараются честно делать, что могут — в себе, в своей семье, в своём кругу, без лозунгов и призывов, без хождения по кругу в субкультуре постов, правил, батюшек и лексики, без опасного следствия всей этой субкультуры — нивелирования нравственности и человечности. То есть тут и происходит созидание христианской повседневности. Позитивное здесь то, что такое «расцерковление» нередко, на мой взгляд, способствует некоей «возгонке» личностного начала и становится вовсе не поводом к грехам и вседозволенности, но путём к тому христианскому становлению личности, которое и должно быть целью настоящего воцерковления и церковной педагогики.

Трое американских программистов — Райан Кригер, а вместе с ним братья Патрик и Чип Лейнены — создали специальное приложение для iPhone, позволяющее католикам исповедоваться дистанционно, не входя в конфессионал.

Им помогли двое католических священников — Дэн Шайнд и Томас Вейнанди, а епископ Кевин Роудс из Форт-Уэйна (штат Индиана) одобрил затею.

Программа оказалась популярной. Она выбилась на 42 место в рейтинге самых востребованных приложений для iPhone и iPad.

Программисты предложили «продвинутым» католикам дифференцированную систему вопросов, рассортированных по десяти заповедям. Для пятнадцатилетней девочки — одни, для взрослого мужчины — другие, для католического священника — третьи.

Благодаря трем сообразительным американцам и трем не сторонящимся нового священнослужителям смартфон мог бы выполнять пастырские функции. Для Католической Церкви в Западной Европе, испытывающей кадровый кризис, iPhone, отпускающий грехи, стал бы спасением. Осталось научить его совершать литургию, причащать, крестить, венчать, отпевать и, что самое простое, проповедовать.

Однако Ватикан, конечно, встал на пути прогресса. Пресс-секретарь Святого Престола Федерико Ломбарди заявил, что на исповеди необходимо присутствие священника и кающегося грешника, и никакое электронное приспособление не заменит таинства.

Самосознание современного католика де-факто гораздо меньше зависит от традиционных форм коммуникации и передачи информации, чем когда-то

О католических программах для iPhone, казалось бы, можно говорить разве что как о курьезе. Но не все так просто.

Католическая Церковь сделала еженедельную исповедь обязательной в начале XIII века, а именно на IV Латеранском Соборе в 1215 году. Это был своего рода формальный итог эволюции исповеди как механизма окультуривающего самоанализа. Священник направлял зачастую неграмотного собеседника. Священник побуждал его к осознанию собственной индивидуальности, но сквозь призму католических категорий чистоты и скверны.

Так было в Средние века, но так вовсе не обязательно должно быть сегодня. Сегодня прихожанин Католической Церкви — грамотный, а зачастую и образованный человек. Священное писание, Катехизис и католическая доктрина как таковая доступны ему в форме письменных текстов, а не знания, передаваемого изустно при встрече с его носителем. Самосознание современного католика де-факто гораздо меньше зависит от традиционных форм коммуникации и передачи информации, чем когда-то.

Католическая Церковь сегодня должна быть заинтересована в людях, добровольно выбирающих католическую категориальную матрицу для самоанализа, которым они в состоянии заниматься вне конфессионала и в отсутствие священника.

Отвергая технологизацию таинств, Церковь, быть может, защищает основы веры (как она их понимает), но в не меньшей степени она лоббирует корпоративные интересы.

Католическая Церковь балансирует на грани нового Собора, в ней накапливается критическая масса, способная стать агентом реформ

В своем недавно опубликованном манифесте теологи из Германии, Австрии и Швейцарии призывают Церковь, наконец, оторвать верующих от материнской груди, отказаться от надзора, контроля за каждым шагом, патернализма, уважать свободную волю и проч. Если исповедь посредством iPhone могла бы стать знаком такого рода перемен в Церкви, знаком индивидуализации веры, а, стало быть, наполнения ритуала конкретным, личностным содержанием, можно было бы говорить о прогрессе.

Однако iPhone с тем же успехом мог бы оказаться имитацией прогресса, симулякром, знаком, указывающим на себя самого.

В современной истории Католической Церкви таких симулякров немало. Один из самых ярких — пастырские вояжи покойного Иоанна Павла II, как, впрочем, и его преемника. Путешествия по миру воспринимаются как символ открытости Церкви, в действительности демонстрируя фатальную невосприимчивость Римских понтификов к новому опыту.

Католическая Церковь балансирует на грани нового Собора, в ней накапливается критическая масса, способная стать агентом реформ. Немецкий манифест — тревожный (а для многих, впрочем, радостный) звонок. Церковь не довела до ума «аджорнаменто» 60-х, она цепляется за ветхие институты и предрассудки так, как если бы они были средоточием веры. Это сложно назвать умным консерватизмом. Умный консерватизм способен выделять в традиции первостепенное и второстепенное — чтобы вовремя отказываться от второго на пользу первого.

Одобрить сейчас католическое приложение для iPhone — все равно, что внедрить рэп в папскую мессу. Церковь вдруг начинает казаться очень современной, хотя в действительности она так и не ответила на актуальные вызовы, предпочла их перешагнуть, если не перепрыгнуть.

Возможна лишь процессуальная модернизация Церкви. В режиме скачков и взрывов она осуществляться просто не может.

Понятие «постсекулярное» начинает все чаще фигурировать в общественных дискуссиях, однако ясности от этого не прибавляется. Более того, многие из тех, кто говорит о «постсекулярном», похоже, запутались сами и хотят запутать окружающих. Хороший пример такой путаницы – статья Владимира Можегова на Полит.ру. На ее примере попробуем еще раз пояснить, что же такое «постсекулярное».

Так, в частности, в своей статье Можегов говорит нам о постсекулярном как о какой-то угрозе, как о какой-то особой идеологии («постсекуляризме»), которую сеют страшные постсекуляристы. На самом же деле постсекулярное – это не идеология, не будущее, которое готовят нам злополучные «постсекуляристы», но сама плоть нашего общества. Какими бы ни были причины случившегося, но мы уже живем в постсекулярных условиях, то есть в условиях, когда влияние религиозных институтов, идей и практик все больше возрастает – как бы мы к этому ни относились – вопреки многочисленным теориям секуляризации в огромном множестве расплодившихся в XX веке. Мы живем после события постсекулярного, оно уже случилось. Мы либо признаем эту новую реальность, либо становимся аналогами некрасовских помещиков, которые так и не смирились с тем, что крепостное право отменили («Какие вы У-тя-ти-ны! Идите вон!.. подкидыши, Не дети вы мои!»).

Событие «постсекулярного» знаменуется совершенно новой проблематикой. Вот лишь некоторые штрихи этой проблематики.

Постсекулярное общество: как возможно общество, в котором сосуществуют разные группы – секулярные и религиозные – при этом ни одна из них не может притязать на монопольное обладание истиной? Как вести дискуссии? Как договариваться? Как строить аргументацию?

Постсекулярный мир: как возможен мир, переполненный разными религиозными традициями, когда уже нет никакой надежды на то, что эти различия отступят под натиском просвещенного универсалистского секулярного мировоззрения? Как будут складываться международные отношения и международное право в этих новых условиях?

Постсекулярный город: как должен выглядеть город, в котором живут представители разных религий? В конце концов, чтобы далеко не ходить: строить ли в Москве мечети? Возвращать ли Церкви ее имущество? Вот проблематика постсекулярного в ее разных ракурсах.

Помимо новых проблем постсекулярное это еще и совершенно новые угрозы и опасности. В частности, можно говорить о двух опасностях.

Первая опасность – это опасность для самих религий: их превращение в подобия идеологий (в плохом смысле этого слова). Мол, прежние секулярные идеологии нас уже не устраивают, так давайте состряпаем идеологию из тех религиозных традиций, которые есть под рукой. В этом случае религиозные смыслы и ценности превращаются в риторическое сопровождение никак не связанных с этой риторикой процессов. Те или иные деяния легитимируется на этот раз ссылками, например, на Писание.

Вторая опасность касается уже не столько самих религий (хотя и их тоже), сколько общества. Эта опасность – фундаментализм или некритическое принятие всего того, что, якобы, освящено традицией. Это слепое следование авторитету, тупой фидеизм, короче, то, что вполне справедливо называют понятием мракобесие.

Таковы основные опасности постсекулярной эпохи.

Еще раз: нравится нам это или нет, но мы уже живем в постсекулярном обществе и в постсекулярном мире. Это аксиома, это точка отсчета для любых размышлений о светскости и клерикализме. Странно, что такие вещи приходится прописывать отдельно. Даже классик теории секуляризации Питер Бергер, позднее, как известно, отрекшийся от своих прежних взглядов, когда мы с ним беседовали, сначала отказывался от понятия «постсекулярный» (мол, мир никогда не был секулярным, поэтому он не может стать и «постсекулярным»), но потом все же признал, что в ряде контекстов – например, в контексте постатеистической России – вполне можно говорить о «десекуляризации» и «постсекулярном обществе».

К сожалению, осознание и разработка этой проблематики нередко подменяется излишней эмоциональностью и пафосными призывами. В своем излишнем пафосе поборники «светскости» и хулители «постсекулярного» напоминают крайне правых, которые никак не могут смириться с тем, что они живут в мультикультурном обществе, которое диктует свою повестку. Они все ждут прихода нового Вождя, который придет и наведет порядок – даст по рукам зарвавшимся «церковникам»/мусульманам/мигрантам (нужное зачеркнуть).

Еще одно заблуждение критиков концепции «постсекулярного» – это попытка представить ее в качестве этакого российского самодела, не имеющего – ну, или почти не имеющего – аналогов в мире. Чтобы не быть голословным, позволю себе опять сослаться на Владимира Можегова, который пишет: «единственным серьезным ученым, развивающим тему “постсекулярного общества” остается немецкий философ Юрген Хабермас». Данная фраза поставила меня в тупик. Видимо, разгадка в том, что Хабермас – единственный автор, пишущий о постсекулярном, переведенный на русский язык. Не читают люди по-басурмански (или не хотят читать), а потому не знает ни о конференциях, которые проходят, ни о выходящих книгах, ни о статьях, ни о блоге the Immanent Frame (а если знает, то зачем позволяет себе такие высказывания?!). Еще чуть-чуть и кто-нибудь заявит, что «постсекулярное» – это выдумка досужих публицистов. Что ж, блажен, кто верует, легко ему на свете… Остальным просто советую в Гугле набрать два слова «postsecular» и «conference» и проанализировать результат. То же самое с книгами, не говоря уже о статьях.

Члены редакции Religo.ru не поленились и набрали в поиске Google два заветных слова. В результате получили свыше 13 тысяч результатов. Проверить наш опыт можно по ссылке – http://www.google.com/#q=postsecular+conference

И последнее: статья Владимира Можегова посвящена опасностям, угрожающим России. В качестве таковой называется «государственная религиозность». Так вот, если уж говорить о проблемах России, то, на мой взгляд, главная проблема – и это залог будущих неприятностей – отнюдь не в том (или не только в том), что нам угрожает некая «государственная религиозность», а в том, что сегодня, просто отсутствует достаточное число людей, способных адекватно реагировать на проблематику постсекулярного. Более того, отсутствует сам язык, на котором можно эту проблематику обсуждать (в своей статье Владимир Можегов сам указывает на это, когда говорит, что «кроме Александра Морозова и Александра Кырлежева, сколько-нибудь заметных публицистов, способных “поддержать дискурс”, не нашлось»).

«Законом о богохульстве» условно называют несколько положений пакистанского уголовного кодекса. В частности, речь идет о статье 295 УК, предписывающей наказывать пожизненным заключением за осквернение Корана и смертью за оскорбление Пророка.

У пакистанского закона о богохульстве есть апологеты среди местных публицистов, пишущих на английском и, следовательно, адресующих свои высказывания глобальному читателю. Есть и «внешние» защитники такого рода практик в такого рода сообществах. Среди выдвигаемых стороной защиты аргументов можно выделить три стандартных и один оригинальный, он же «железный».

Первый стандартный аргумент: «нужно уважать законы и обычаи других народов». Аргумент внешне бесспорный. Конечно, нужно. Например, добровольно эмигрируя в людоедскую страну, вы априори соглашаетесь с тем, что люди там время от времени пожирают себе подобных. То есть и вы (как знать!) можете стать едой. Если же вы не намерены эмигрировать, уровень уважения меняется произвольно. Он напрямую зависит от уровня самоуважения. Самоуважение – слишком высокая цена за реноме сверхтерпимого человека.

Второй стандартный аргумент: «мусульмане имеют право быть мусульманами». Разумеется, имеют. И понятно, что любая религиозная система тотальна. Это не значит, что без какого-то элемента этой тотальности она перестанет быть собой. Если Папа Римский разрешит презервативы, католики не перестанут быть католиками. Если Патриарх Кирилл решит перейти на григорианский календарь, православные в России не перестанут быть православными. Если мусульмане в отдельно взятой стране перестанут забивать женщин камнями, рубить преступникам руки и вешать «богохульников», они не перестанут быть мусульманами – тем более, что в других отдельно взятых странах мусульмане научились обходиться без такого рода прелестей жизни.

Третий стандартный аргумент: «они (то есть пакистанцы) сами хотят так жить». Может быть, действительно хотят. А, может быть, и нет. «Хотеть» означает «делать осознанный выбор», и применительно к мусульманским сообществам всегда сложно понять, насколько выбор хиджаба или выбор наказаний для преступников является именно выбором, предпочтением одного другому, насколько этот выбор осознан. Чей это выбор? Безмолвного большинства? Когда-то это большинство формировала неграмотность, сейчас – страх, в том числе и страх грамотных людей. Их «точку зрения» являет миру меньшинство, не способное молчать и поэтому кажущееся большинством.

Наконец, «железный» аргумент апологетов закона о богохульстве звучит так: в Пакистане еще никогда по этому закону не казнили. Возможная казнь Асии Биби выбьет этот аргумент из рук сторонников «мусульманской идентичности» Пакистана. Но и без нее довод выглядит демагогичным, если не сказать глумливым и лживым.

Да, в Пакистане пока никого не казнили за богохульство. Однако фанатики не раз расправлялись с обвиняемыми собственноручно и нередко оставались безнаказанными. Закон, который безграничное уважение к другим традициям и культурам велит называть «специфическим», а самоуважение – мракобесным, диким и негуманным, помогал «метить» жертв и де-факто легитимировал насилие.

Ненависть к Другому обычно переживает двухшаговую эволюцию. Эволюционирует аргументация. На первом этапе она настолько примитивна, что ограничивается визуально постигаемыми различиями. В сообществе, едином в ненависти к Другому, более изощренная аргументация не требуется. Никому не нужно доказывать, что Другой заслуживает того, чтобы быть униженным, убитым или стать рабом. Вторая стадия наступает тогда, когда кто-то внутри сообщества начинает – по тем или иным причинам – задумываться над необходимостью агрессии по отношению к Другому. Тогда появляется закон как медиатор между умеренностью и радикализмом, как внеположная им плоскость. Закон и задает модели оправдания, легитимации насилия, адресованные «гуманистам».

Так, индусы-фундаменталисты убивают христиан за то, что те якобы убили их гуру или деятеля националистического движения. Пакистанские фанатики-мусульмане готовы стрелять в христиан за то, что они якобы оскверняют Коран или оскорбляют Пророка Мухаммада.

Мусульмане, безусловно, имеют право быть мусульманами. И здесь бессмысленно дискутировать о преимуществах и недостатках западной или исламской моделей общества и государства. Однако любой закон о богохульстве, в чьих бы интересах он не принимался, препятствует развитию религии. Она перестает привлекать интеллектуалов. Законы о богохульстве не задают единых правил игры, так как их претворение в жизнь целиком и полностью подчинено интерпретациям. Это сковывает интеллектуала, которому необходима свобода или хотя бы внятность, четкость границ. Именно интеллектуал делает религию современной. Без него она хиреет. Она вырождается, превращаясь в набор суеверий.

Возможно, часть политического истеблишмента в Пакистане, которую принято считать «либеральной», понимает это. Но управлять Пакистаном не пожелаешь и врагу. Страна ВИЧ-инфицированна. Она страдает латентной талибократией. Она опасна, потому что обладает ядерными боеголовками. И во многом именно поэтому правящие элиты Пакистана раз за разом поддаются на шантаж клерикалов и фанатиков. Они не собираются менять закон о богохульстве. Пакистанский фанатизм не взял власть себе. Он взял власть в заложники. А чего можно требовать от заложника?

Суммируя: Турнау считает, что от диалога с либеральными ценностями христианство никуда не денется, более того, от плодотворности такого диалога зависит выживание религии. На пути к современности и католикам и православным неплохо бы прибегнуть к помощи протестантов, а слепое копирование того, что было когда-то (читай: традиции), опасно для любой религии, поскольку превращает ее в «интеллектуальный музей».

Мне понятно огорчение Яна Турнау, но я искренне не могу понять его разочарования: стоило ли очаровываться, были ли причины?

Да, РПЦ принимала активное участие в экуменическом проекте, который публицисты и богословы вроде Турнау считают прогрессивным явлением, способствующим выживанию христианства. Но это участие было в высшей степени конъюнктурным, конъюнктурным политически. Это-то и был вопрос выживания, причем вполне предметный. В таких условиях определить, какой была Церковь, консервативной или либеральной, крайне затруднительно. В своих «прогрессивных» проявлениях она была ведомой.

Да, РПЦ на протяжении десятилетий существовала в секулярной среде, но это не был тот секуляризм, к которому сегодня приспосабливаются церкви на Западе. В СССР не было рынка идей, там была волновая зачистка потенциально конкурентного поля без минимальных гарантий. Такой зачистки не было, например, в Польше, где католицизм и атеизм хотя бы в 1970-е и уж тем более в 1980-е годы де-факто делили сферы влияния. Рынок идей, вытеснение, борьба за доминирование – игра, насколько бы серьезно она не велась. Экстремальные условия отбивают желание играть в игры. Любой секулярный проект, коммунистический или либеральный, воспринимается как угроза, а с угрозой не вступают в диалог, ее побеждают – или от нее бегут.

Да, РПЦ – структура, продолжающая существование в XXI веке. Но РПЦ существует в обществе, для которого либеральный проект вовсе не является актуальной повесткой дня. В обществе доминирующей гомофобии, инфантилизма, фрагментарности или архаичности альтернативных ценностно-этических моделей. В обществе, где вовсе не секулярный драйв отвоевывает у Церкви пространство, а, напротив, Церковь отвоевывает пространство у секулярной инертности. В современной России созданы все предпосылки для того, чтобы РПЦ стала мощным консервативным игроком. При этом нет ни единого фактора, способного стимулировать ее диалог с либеральной культурой. Диалог не как обмен репликами, а как попытку посмотреть на себя чужими глазами.

Как можно разочароваться в прогрессивности, либеральности Церкви, если она никогда не давала повод считать себя ни действительно прогрессивной, ни действительно либеральной? Как можно ждать от Русской Церкви «современности», если общество, в котором она существует, порождает так мало современного?

Ян Турнау опасается союза Рима и Москвы против либералов и протестантов. Но фокус в том, что Рим и Москва намерены бороться с разными «либерализмами». Рим – с либерализмом знакомым, постоянно присутствующим, следующим по пятам. Москва в значительной мере – с либерализмом придуманным, вульгаризированным, поднесенным в виде клише вроде «свобода для греха» или «все дозволено». Клише, которые редко подвергаются критике, сомнению, пересмотру – за ненадобностью и неактуальностью.

Пока это различие будет сохраняться, опасаться раскола христианства «пополам» не стоит. Частей будет, как минимум, три…

Речь пойдет о понятии «духовенство». И, конечно, сразу на ум приходит Бердяев, который, так сказать, иронизировал: «духовенство» – от «духа», а превратилось – в символ «социальной обыденности»…

И вот здесь «зарыта вся собака».

Ведь с чего, в частности, началось в христианской Европе так называемое «вольнодумство в отношении к религии»? – С обличения пороков духовенства.
Но чем же пороки духовенства отличаются от пороков других? – Тем, что это грехи и пороки носителей высшего идеала. И обличение в данном случае было направлено через «носителей идеала» – на сам этот идеал: в том смысле, что если носители идеала не осуществляют его в жизни, то, значит, сам идеал – ложен.

И с тех пор стало «доброй традицией» критиковать духовенство за то, что оно не выполняет свои институциональные обязанности являть и осуществлять высший идеал в дольнем мире. А тем самым или игнорировать, или отвергать сам идеал.

Далее – два момента.

Первый. Смысл идеала, в том числе и религиозного, в том, что он является ориентиром существования, а не «технологической задачей», которую нужно и можно просто решить, и дело с концом. И потому нереализованность идеала в реальной посюсторонней жизни никоим образом не компрометирует сам идеал. Религиозный идеал реализуем, но никогда не может быть вполне реализован – просто по определению.

Второй момент. Институциональные носители религиозного идеала (духовенство) – это не «святые», потому что нет и не может быть «институциональных святых». Согласно словарному значению, духовенство – это «собирательный термин для обозначения общественного сословия, социальной прослойки, лиц или социальной группы, состоящей из профессиональных служителей той или иной религии».

В нынешней ситуации, когда уже нет никаких сословий, значимыми являются два определения: социальная группа и профессиональные служители религии.

Нужно перестать воспринимать духовенство и отдельных его представителей как каких-то коррумпированных чиновников от религии, «профессионально» компрометирующих религиозный идеал. То есть перестать приравнивать духовенство к чиновничеству. Потому что в результате происходит недолжное смешение функций одних и других: требование честности и добросовестности от чиновников при перенесении этого требования на духовенство превращается в требование… святости от священнослужителей.

Фото: celesteh

Конечно, и те и другие – посредники, но первые суть посредники с посюсторонним (с «градом земным»), а вторые – посредники с потусторонним (с «градом Божиим»).

И если первых воспринимают все-таки как людей, с понятными слабостями, то вторых – как каких-то «нелюдей», которые заведомо исключены из человеческого сообщества и должны являть одни только ангельские добродетели.

Социально духовенство перестало быть сословием, но осталось «профессиональной группой». Потому что если Церковь и перестала быть чем-то вроде «КПСС в далеком прошлом», она при этом не перестала быть Церковью (то есть собственно религиозной институцией).

И надо правильно понимать задачи, функции и призвание духовенства как служителей Церкви – как отдельных людей и как социальной группы со всеми присущими социальным и профессиональным группам характеристиками и особенностями.

Но именно этого сознательные и подсознательные наследники традиции свободолюбивого «обличения пороков духовенства» и не хотят делать.

Они не хотят рассматривать современное духовенство гуманистически и социологически. Но прежде всего – так сказать, религиоведчески. То есть как отдельных людей и группу с особым назначением: обеспечивать объективную связь приверженцев религии с соответствующим этой религии объектом религиозного отношения; и в соответствии с теми способами актуализации этой связи, которые свойственны конкретной религии.

Возвращаясь к Бердяеву: духовенство действительно осуществляет «объективацию духа», потому что как раз в этом его задача как духовенства. Оно не претендует ни на святость, ни на харизматичность, ни на профетичность – на то есть святые, харизматики и пророки. Это совсем иные «функции» в рамках религиозной жизни. Хотя они, по существу, невозможны без институционального духовенства, составляющего некую необходимую скрепу этой жизни – если речь идет о долгих религиозных традициях.

Если заострить (и поиграть словами), то можно даже сказать, что «духовенство» – принципиально «бездуховно»; духовны же – именно отдельные личности, там и тогда, где и когда мы встречаем таких, подлинно духовных «людей религии».

И нынешнее духовенство не нужно бросаться обличать. Прежде всего нужно постараться понять, в чем его религиозная миссия, как оно живет в современных условиях, с какими проблемами сталкивается и как их решает.

Больше гуманизма – и меньше перфекционизма!

Пытаясь разъяснить журналисту Петеру Зевальду, в каких именно случаях использование презерватива может считаться шагом к более нравственному и ответственному поведению, Папа привел пример мужчины, занимающегося проституцией. Сложно было подобрать другую столь же невразумительную иллюстрацию.

Чего стоило Папе сказать, что в семье, где муж заражен ВИЧ, а жена (пока еще) нет, надеть резину означает проявить заботу и ответственность? Он не сподобился на такую прямоту и внятность, и, парадоксальным образом, если бы не шум в СМИ, ни пресс-секретарь Ватикана, ни богословы, ни просвещенные журналисты не договорили бы за Бенедикта XVI того, о чем он по какой-то причине не сказал.

Пример с мужем и женой имел бы прямое отношение к ситуации в Африке, тогда как пример со жрецом любви родом из того самого виртуального мира, в который вот уже шестой год перманентно погружается Йозеф Ратцингер. В наследство от предшественника ему достался целый мир в его разнообразии, и Бенедикт XVI не чувствует ни мира, ни разнообразия, а поездки не обогащают его новым знанием (как и Иоанна Павла II, к слову).

Когда Бенедикт XVI рассуждает о доступности презервативов и «банализации сексуальности», вспоминается финальная реплика известного анекдота: «Папа, ты с кем сейчас разговариваешь?» В Африке к югу от Сахары на человека в год приходится всего-навсего 4-5 презерватива (данные ООН), лишь 18% половых актов – «защищенные». Сексуальность там банализирована без помощи изделия № 2, тогда как Папа, очевидно, делает глобальные выводы на основе европейского – голландского или немецкого – опыта.

После 1981 года, когда человечество столкнулось со СПИДом, Ватикан столкнулся с необходимостью сказать два-три официальных слова о презервативе как средстве защиты, но легко эту необходимость проигнорировал. Абсурдность ситуации была налицо. Папа Павел VI в энциклике «Humanae vitae» (1968) запретил католикам прибегать к искусственным средствам контрацепции. Однако носитель ВИЧ, надевающий презерватив, не думает о деторождении. Он не преследует запретной цели.

Моральные богословы говорят об этом не первый десяток лет, иезуит Джеймс Кинан собрал целый сборник эссе на эту тему (Catholic Ethicists on HIV/AIDS Prevention. New York, Continuum, 2000), а кардинал Хавьер Лозано Барраган подготовил по поручению Бенедикта XVI специальный доклад на сей счет, застрявший где-то в недрах Конгрегации вероучения. Когда британский католический публицист Остен Айверей поинтересовался, намерен ли Ватикан придать этот доклад огласке, знакомые в Конгрегации (Айверей рассказывает об этом в одном из последних номеров The Tablet) сообщили ему, что «прояснить ситуацию с презервативами стоило бы, но сообщить об этом без риска быть понятыми неверно практически невозможно».

Это феноменально, если учесть, что ватиканских иерархов при Бенедикте XVI понимают «неверно» сплошь и рядом, несмотря на обтекаемость и дипломатичность (как им кажется) используемых ими формулировок. Патологическое опасение быть непонятым, между тем, вовсе не свидетельствует о том, что адресат потенциальных высказываний плох, глуп, ущербен. Скорее, оно говорит о том, что адресант не в состоянии или упорно отказывается изъясняться человечьим языком. Для темнокожих парней в Лесото папские сентенции о банализации секса – это ведь не человечий язык, это инопланетные ультразвуки.

Для Ватикана характерна почти маниакальная убежденность в том, что молчание бережет имидж. На самом деле, ничто так не губит имидж, как молчание «центра» в системе с чрезмерно активной «периферией». Ультраконсерваторы, радикалы и мракобесы не стесняются утверждать, что каждый второй презерватив – с дыркой, а надевать их – грех вне зависимости от цели и контекста, и общественное мнение воспринимает это как официальную точку зрения Церкви не потому, что «глупая пресса» не в состоянии отделить зерна от плевел, а потому, что Папе или префекту Конгрегации вероучения недосуг черкнуть несколько страниц на тему профилактики СПИДа.

Повторюсь, та самая фраза о муже и жене, которую я предложил бы произнести или написать Папе Римскому, НЕ ПРОТИВОРЕЧИТ католическому вероучению, энциклике «Humanae vitae», здравому смыслу и так далее.

Ватикан практически никогда ничего не предпринимает своевременно, и практически всегда в ключевые моменты у него не обнаруживается смелости. Не хватает смелости сдавать пусть преступников, насильников и маньяков, но «своих» – полиции, зато встретиться с жертвами спустя двадцать-тридцать лет кишка, что называется, не тонка.

Велика вероятность, что спустя много лет какой-нибудь Иоанн Павел III или Бенедикт XVIII на полупустом стадионе в Южной Африке будет говорить, что «ему очень жаль». Жаль, что некоторые священники неверно поняли прогрессивное учение Церкви о презервативах, которые, оказывается, можно было надевать «в ряде случаев».

Еще не поздно. Поэтому, Ваше святейшество, беритесь-ка за перо. Довольно тянуть резину и ждать, пока пресса, вечно враждебная и ищущая сенсаций, не поможет вам проговориться, не говоря ничего конкретного!

Либеральные прозападные русофобские СМИ сообщают нам, что у каких-то абстрактных обывателей есть страх перед мусульманами?

Отвечу, что у приличных людей, патриотов России причина страха должна быть связана не с верующими, которые находятся в нашей стране в столь унизительном положении, что у них как минимум на несколько сотен тысяч или даже миллионов мусульман в Москве всего четыре мечети.

Бояться нужно тех, кто разжигает эту кампанию. Те, кто эту истерию транслирует в СМИ, в блоги, в информационное пространство, те, кто орет на всех углах о толпах мусульман, которые все заполонили – это и есть настоящие враги России, враги ее конституционного пространства, враги ее республиканских принципов, враги ее гражданского общества, враги ее многонационального народа.

Поэтому для меня все эта кампания показатель не того, что есть проблемы с мусульманами, а того, что есть проблемы с исламофобией, причем исламофобией, поддерживающейся спайкой либеральных журналистов и откровенных неонацистов-скинхедов.

Они, как ни странно, говорят практически на одном языке, говорят об одних и тех же проблемах, транслируют одну и ту же озабоченность, одно и то же видение картины. Из чего я делаю вывод, что и те и другие, и либеральное крыло и неонацистское крыло, в едином фронте хотят разрушить демократические основы нашего общества.

Я вообще не вижу проблем никаких с мусульманами. Я вижу проблему в том унижении, которому подвергаются эти люди в нашей стране.

У нас часто говорят, что в Швейцарии запретили минареты. В Швейцарии, к сведению, на несколько сотен тысяч живущих там мусульман (порядка 300 тыс.) 645 мечетей. В Москве на два миллиона мусульман и людей исламского происхождения – 4 мечети.

В Швейцарии нельзя строить минареты, а мечети можно. Я тоже против строительства минаретов, которые нарушают традиционный облик швейцарских, австрийских или немецких городов, где этих минаретов никогда не было.

Но строить мечети никто не может запретить, а у нас запрещают. Представьте, что евреям запретили строить синагоги, допустим. Какой бы поднялся вой, под какие санкции попала бы Россия. Даже если бы эта дискуссия хотя бы была развернута в СМИ.

И это не культурологическая дискуссия. Это дискуссия, например, о безобразной деятельности городских властей.

Аксиоматично, что люди имеют право продавать, тем более по праздникам, плоды своего труда. Я не вижу принципиального отличия в продаже баранов от продажи, допустим, пива или чипсов во время футбольных матчей. Но во время футбольных матчей это все организуется, а во время Курбана пускается на самотек. Это все вопрос устройства городского хозяйства.

Если люди хотят возле мечети принести в жертву барана, ритуально забить животное, нужно просто выделить заранее место, согласовать это место с муфтиятом, поставить туда охрану, милицию, установить ограждения, так как шариат запрещает приносить в жертву баранов на виду у тех, кого это шокирует.

И в этом месте приносить желающим жертву, если таковы традиции праздника.

Жертвоприношение – это обычная вещь, она обычна в религиозных традициях, и здесь нет никакого эксклюзива или чего-то чрезвычайного. Наши проблемы – от плохой, безобразной организации.

В исламских странах нет никаких проблем с Курбаном. В Дамаске, в Каире, в восточном Иерусалиме, где живут мусульмане, в Аммане, в Стамбуле нет проблем. А вот если в Стамбуле начать резать барана публично, то человека арестуют и заставят выплатить довольно большой штраф.

Мусульманские паломники собрались на горе Арафат на юго-востоке города Мекка 26 ноября 2009 года. (MAHMUD HAMS/AFP/Getty Images)

Именно поэтому мне представляется, что это не культурологический вопрос, и не вопрос культурного конфликта. Это вопрос, показывающий, в каком убогом состоянии у нас находится социальная система, в том числе организация городской жизни. При том, что это еще и вопрос коррупции.

К примеру, в Нижнем Новгороде, когда мусульмане из сел съезжаются в городские мечети и хотят возле них зарезать барана, муфтий мечети запрещает им это делать. Обращается к милиции, более того, они даже нанимают милиционеров, чтобы те не пускали к мечети этих сельских жителей, которые не знают, как себя вести в городе. Но потом выясняется, что милиционерам дали больше денег и поэтому они все-таки пускают желающих к мечети. То есть это проблема коммуникации, а не культурного конфликта, о котором нам хором пытаются сообщить неонацисты и либеральные журналисты.

Кстати, в том же Нижнем Новгороде, по свидетельству очевидцев, местные тележурналисты платили деньги за то, чтобы баранов резали для них там, где им удобнее снимать, так сказать «под картинку». Не уверен, что и в других местах не было подобных провокаций. И главное, что этих мерзавцев ведь никто не накажет!

Теперь о письме общественных деятелей, выступающих против публичных жертвоприношений во время Курбан-Байрама. Мне кажется, что эти деятели просто лицемеры. С их точки зрения (представителей космополитической либеральной культуры) религиозные традиции, религиозные обычаи это вообще что-то дикое.

С их точки зрения дико, когда православные женщины в храме носят платки. С их точки зрения дико, когда мусульмане совершают на Курбан приношение. С их точки зрения дико, когда евреи на Меа-Шарим в Иерусалиме живут так, как они живут, в почти средневековой аскетике.

В то же время современный мир любит смаковать по телевидению в прямом эфире кадры убийства людей.

Вспомним, как во время иракской войны Америка и весь мир приникали к телевизору, чтобы посмотреть, как ракеты бьют в дома, в которых находились люди. Речь шла не о баранах, речь шла о десятках солдат и мирных жителей, которые разрывались на части этими суперсовременными орудиями убийства. Что-то тогда я не слышал больших протестов и воплей, что это бесчеловечно и что это нельзя показывать. И это показывали, между прочим, даже в выпусках новостей, когда это смотрели дети.

И проблема не в том, что жертвоприношения мусульмане совершают не «где-то там», а по соседству. В Москве это было в Отрадном. Но те деятели культуры, которые выступили с протестами, поверьте, в Отрадном не живут. У них под окнами никого не режут, они тоже видят это на картинках и тоже лихорадочно показывают это друг другу в интернете.

И не важно, как это воспринимают абстрактные москвичи. Мусульмане это тоже москвичи. В Москве проживает москвичей мусульманского вероисповедания, как уже было сказано, почти два миллиона. И плюс еще гости.

Для нас москвичи – это абстрактный образ каких-то кристальных таких людей, абсолютно русских, абсолютно православных. Ну, те, кто сегодня вопит о том, что они, дескать, москвичи, зачастую или имеют второй паспорт в кармане или мечтают о таковом, а Россию называют «эта страна». Зато брызжут своей ядовитой слюной в интернете.

Кстати, нормальных православных, русских это не раздражает. В Татарстане или в Нижегородской области, где живут совместно татары с русскими, последние ходят к мусульманам на Курбан в гости, поздравляют друг друга, празднуют совместно, как это происходит, например, в Сирии, где мусульмане ходят к христианам, а православнее христиане ходят к мусульманам.

Моя позиция такая: у настоящих патриотов в России, у настоящих русских, у настоящих православных никаких конфликтов с мусульманами по вероисповедальным вопросам быть не может. Более того, настоящие русские люди всегда были за свободу, в том числе за свободу вероисповедания. Спросите у старообрядцев, если не верите. Почитайте Лескова с его «Очарованным странником» или «Запечатленным ангелом».

Так вот, настоящие русские люди, патриоты России хотят, чтобы татары, кавказцы, наши братья по нашей стране, наши сограждане чувствовали себя комфортно в России. Чтобы у них было столько мечетей, сколько им нужно. Чтобы они могли в соответствии с законом в нужных местах резать баранов на Курбан.

Мы будем бороться за единую, свободную, демократическую, гражданскую Россию, в которой все люди всех религий могут чувствовать себя свободно. Мы будем бороться за возникновение настоящей политической нации, основанной на принципах свободы частной собственности, свободы торговли, свободы слова и свободы религии.

И люди, которые составят эту нацию, смогут, если они платят налоги и исполняют другие гражданские обязанности, чувствовать себя в России комфортно.

А как они при этом молятся, как они при этом режут баранов или целуют баранов это уже их личное дело, пусть они за это сами отвечают Господу Богу.