Название веры бахаи происходит от арабского слово «бахá», что означает «слава», «блеск». Также бахаи известны как «садовники Господа», поскольку основатель религии — Бахаулла — любил красивые сады и часто использовал соответствующие метафоры: «Мы все цветы одного сада и листья одного дерева». Сады бахаи в Хайфе внесены в фонд наследия ЮНЕСКО.

2

Вера бахаи возникла в 1844 году, практически одновременно с адвентизмом. Бахауллу (араб. «Слава Божья») бахаи считают Христом, пришедшим в наш мир второй раз.

3

Главой веры бахаи на современном этапе является Всемирный Дом Справедливости — коллегиальный выборный орган из девяти человек.

4

За полтора столетия своего развития вера бахаи трансформировалась из локальной группы в религию, претендующую на статус «новой мировой». Географически вера бахаи является одной из самых распространенных в мире и насчитывает более 5 млн человек. Количественно самой большой общиной бахаи является индийская, а в Иране они составляют самое большое религиозное меньшинство. Всемирный центр бахаи находится в городе Хайфа. В России первые бахаи появились уже в 60-е годы XIX века.

5

Главной идеей веры бахаи является «единство» — Бога, религий и человечества. Основа теологии бахаи — концепция Завета — договора между Богом и человечеством, заключаемого через Явителей. Явителями (великими пророками) бахаи считают, например, Адама, Авраама, Моисея, Кришну, Зороастра, Будду, Иисуса Христа, Мухаммада, Баба и Бахауллу. Основным апологетическим текстом веры бахаи является «Китаб-и-Иган» («Книга Несомненности»).

6

Среди основных принципов веры бахаи — самостоятельный поиск истины, равенство мужчин и женщин, единство науки и религии, отказ от всех видов предрассудков (расовых, половых, национальных, религиозных), всеобщее образование, построение новой цивилизации на основе духовности

7

Основой практики бахаи являются молитва, пост (19 дней в году по принципу исламского поста), медитация, изучение священных писаний, проведение святых дней в соответствии с собственным календарем (19 месяцев по 19 дней), распространение учения. Основные законы веры бахаи собраны в книге «Китаб-и-Агдас» («Наисвятая книга»). Среди них запреты на употребление алкоголя, азартные игры и участие в политических партиях. Религия бахаи известна высоким уровнем предъявляемых к верующим моральных требований, простотой обрядов, отсутствием духовенства.

8

Бахаи стремятся к межрелигиозному сотрудничеству, однако во многих странах (преимущественно, с преобладанием мусульман) бахаи сталкиваются с негативным отношением и подвергаются гонениям (например, лишение всех гражданских прав в Иране).

9

Сообщество бахаи стремится вносить вклад в мировую культуру, быть активным участником глобальных процессов (строить «Новый мировой порядок»). Вера бахаи аккредитована при ООН с правом консультативного голоса. Известные своей красотой храмы «садовников Господа» есть на всех континентах (первый свой Дом поклонения бахаи построили на территории Российской империи, однако он был разрушен в советское время).

10

Среди известных бахаи королева Румынии Мария, король Западного Самоа Малиетоа Танумафили II, философ Уильям Хэтчер, эсперантистка Лидия Земенгоф, психотерапевт Носсрат Пезешкиан, поэтесса Изабелла Гриневская, австралийская спортсменка Кэти Фримэн. Симпатизировали вере бахаи Лев Толстой, Арнольд Джозеф Тойнби, Чингиз Айтматов. О вере бахаи упоминает и Максим Горький в своих произведениях «Жизнь Матвея Кожемякина» и «Две души».

Как показывает сравнительное изучение религий, существуют два основных направления в мировой религиозной мысли, а именно, два принципиально различных способа восприятия Божественного. Первый, в контексте западного мировосприятия — ближневосточный тип; второй — дальневосточный. Первый можно определить как теократический или творческий тип религии, второй — как теантропический или генеалогический тип. Иудаизм, ислам и христианство, рожденные практическим разумом семитских народов, принадлежат, как правило, к теократическому типу. Буддизм и вообще индийские верования, религии Древней Греции и Древнего Рима, которые являются продуктами умозрительного образа мышления арийской или индоевропейской расы, а также религиозное сознание японцев и китайцев, относятся к теантропической категории. В теократической религии Божество стоит высоко над человеком и природой. Ей присущ принцип «Бог превыше всего». Напротив, теантропическая религия видит Божественное в человеке и во вселенной, и она провозглашает принцип «Бог в каждом из нас».

Согласно религиозному сознанию теантропического типа, само собой разумеется, что человек восходит к Богу, а Бог нисходит к человеку. Философия теократической религии — это монотеизм, или монолатрия, в то время как пантеизм это естественный результат теантропической религии, происшедшей из поклонения природе на ее первобытном этапе. В теократической религии имеет место создание человека и природы Единым Верховным Богом; в теантропической религии — не создание, но эманация мира от Божества. Согласно теантропическому религиозному сознанию, Небеса и Земля, человек и природа, или, если брать шире, органические и неорганические объекты вселенной порождены Богом или божествами подобно тому, как люди рождаются их родителями. Поклонение природе, предкам, мертвым, героям, императору — все это религиозные проявления теантропического типа. Поклонение героям у древних греков, почитание императоров у древних римлян, обожествление Гаутамы Будды — все эти примеры содержатся в истории теантропических религий.

«Повиноваться родителям с сыновней почтительностью — это лучше, чем поклоняться всем божествам Неба и Земли».

Теперь я хочу рассмотреть синто с учетом различий между двумя типами религий — теократическим и теантропическим. На обоих этапах своего развития, природного и этико-интеллектуального, синто всегда были присущи теантропические черты. В нем на стадии природной религии мы видим обожествление некоторых персонажей, например, императоров, императриц, принцев, героев, предков и т.д. Императора Дзимму называли Амэ-но-Осигами, или «Небесный воин», в соответствии с «Нихонги». В документах старинных времен каждого императора описывали как живое божество или воплощение бога. Минамото-но Ёсииэ (1039–1106), храбрый воин и искусный лучник, почитается как бог, потому что ему не было равных в стрельбе из лука. Он выделялся среди других людей: считался сверхчеловеком, то есть божеством во плоти, в соответствии с историческим документом «Фусорякки» (историей Японии, написанной между 1094 и 1174 годами буддийским монахом Коэн с горы Хиэйдзан). Императрица Дзингу, согласно «Кодзики», также была божеством. Поэтому Мотоори-Норинага (1730–1801), знаменитый комментатор этого памятника, писал: «Истинных семейных богов видим мы в своих родителях; Уважайте и почитайте их всем сердцем!»

В буддийском тексте «Сутры из сорока двух глав» мы также встречаем учение антрополатрии в отношении родителей: «Повиноваться родителям с сыновней почтительностью — это лучше, чем поклоняться всем божествам Неба и Земли».

Однако развитие синто на этом не останавливается. Теантропический синто вырос в религию более высокого порядка, то есть религию этико-интеллектуальной стадии. В 718 году, когда умер высокопоставленный государственный деятель Мити-но-Ками-но-Обина, который был добр к народу, его сразу же обожествили в соответствии с религиозным сознанием теантропического типа и в память о нем возвели святилище. Подобным образом святилища были посвящены Кусуноки Масасигэ (1294–1336), воплощению преданности императору, в Минатагава в Кобэ; генералу Ноги Марэсукэ (1849–1912), еще одному образцу верности правителю, в Акасака в Токио. Поклонение императору обрело этико-религиозный смысл. Поэтому в XIV веке приверженец двора Китабатакэ-Тикафуса (1293–1354) видел суть теантропической природы развитого синто в почитании императора именно в этом смысле, когда говорил: «Поскольку добродетельный человек достойного поведения и чистый душой, сам по себе является божеством, мы воспринимаем видимое божество (Акицу-ками), так часто упоминаемое в императорских указах, в этом этико-религиозном значении» (Нидзю исся-но ки. Истории двадцати одного святилища, которые получали императорские подношения).

…японский буддист, будучи японцем по рождению, является синтоистом, то есть приверженцем национальной религии синто

В том же духе высказывался в XIV веке буддийский монах Дзихэн, толкующий «кудзихонги»» под влиянием синтоистского священнослужителя Ватараи Цунэёси: «Милость Небес одинаково оживляет все растения, и Мать-Земля справедливо и великодушно предлагает всем живущим на ней существам равные возможности непрерывного роста. Добродетельного правителя можно сравнить с Небесами и Землей за его справедливость и беспристрастность, поэтому мы называем его не сыном человека, но сыном Небес, или близким к небесам, за его праведное правление» (Кудзихонги. Гэнги. Памятник 1332 года, в котором буддийский монах школы Тэндай Дзихэн толкует «кудзихонги»» под влиянием синтоистского священнослужителя Ватараи Цунэёси). Чтобы правильно понять японский образ мышления, иностранец должен учитывать тот факт, что японский буддист, будучи японцем по рождению, является синтоистом, то есть приверженцем национальной религии синто. И никаких внутренних противоречий в связи с этим у него не возникает.

Второй сёгун династии Токугава Хидэтада (1579–1632) говорил, что он не может согласиться с предложением буддийского настоятеля Тэнкая поклоняться себе (сёгуну) после смерти и построить в свою честь святилище, поскольку не считает, что поступал праведным образом, подобно божеству, и в отличие от отца не заслуживает святилища. Иностранцы, которые посещали Никко, наверняка, видели прекрасное святилище, посвященное Иэясу, первому сёгуну Токугава, который был обожествлен под именем Сияющий с востока (Тосё дайгонгэн).

Те, кто достойно отдал жизнь на поле боя за своего повелителя и страну, обожествлены в святилище Ясукуни в Токио, или в святилище Кэнко на Тайване (Формоза), которые строились в соответствии с идеологией государственного синто в период колониальных захватов. Такое благородное самопожертвование предполагает нечто божественное в соответствии с религиозным сознанием теантропического типа, в отличие от сознания теократического типа. Таким образом, теантропическое религиозное сознание японцев на стадии этико-интеллектуальной религии воспринимает императора как живое божество и называет его Божественным Правителем (Дзинно). Синто на его культурной или этико-интеллектуальной стадии находит свое высшее воплощение в вере в Божественного Правителя. Именно в этом заключен весь смысл и вся практика синто в прошлом и в настоящем, на всех этапах, природном и культурном, в полном соответствии с мышлением японцев нынешнего века, так же как это было и в прошлом.

В этом отношении, синто — я имею в виду национальную веру, — в отличие от сектантского синто, является японской «религией преданности», как определил ее Лафкадио Хёрн (1850-1904, писатель, один из первых иностранцев, поселившихся в Японии, принял японское имя Коидзуми Ягумо; его книги о Японии переиздаются до сих пор). Это, по сути, японский патриотизм, соединенный с религиозными чувствами. Другими словами, это специфическое, возвышенное, патриотическое чувство, часто выражающееся в религиозном поклонении и почитании императора, или микадо, — воплощении божества в традиции теантропической религии. Я бы назвал такое поклонение императору микадоизмом, верой в Божественного Правителя, которая, в сочетании с религиозным усердием, является проявлением «Яматодамасии» или «Души Японии».

Сущность синто проявляется в выражении уникального духа служения народа, который включает в себя как мораль, так и религию, и находит свое высшее воплощение в микадоизме…

Это специфическое религиозное чувство, или вера в Дзинно, проявилось в почитании памяти императора Мэйдзи. После его смерти в районе Ёёги в Токио было сооружено большое святилище (Мэйдзи дзингу занимает обширную территорию в центре Токио, сооружение длилось пять лет и стоило больших средств; завершение строительства в ноябре 1920 года было отмечено пышной церемонией). Сегодня Ёёги, на самом деле, второе Исэ. О том же благочестивом чувстве всеобъемлющей благодарности своему божественному повелителю свидетельствует существование святилищ, посвященных тому же императору, еще при его жизни. Например, одно из них расположено в деревне Оно провинции Синано; другое — в порту Исиномаки, около Мацусима; третье — в районе Кусацу — в городе Хиросима, и т.д. Таким образом, синто, строго говоря, с самого начала и до настоящего времени, на всех этапах своего развития, несомненно, существовал как национальная религия японцев.

Сака Сибуцу с энтузиазмом выражает это нравственное и религиозное чувство приверженности японцев богине Солнца и ее наследникам-императорам. Он пишет: «В Японии правящий император является законным потомком божественной династии, а Прародительнице императорской династии поклоняются как Верховному Божеству в святилище Исэ; таким образом, Богиня-Прародительница своей божественной милостью дарует спокойствие и процветание всей империи» (Исэ- Дайдзингу-Санкэй-ки, «Записи о паломничестве в великое святилище»; некоторые ученые придерживаются мнения, что автором этого дневника является не Сака Сибуцу, а его отец Дзюбуцу).

Здесь я могу подытожить этот короткий обзор синто следующим образом.

Сущность синто проявляется в выражении уникального духа служения народа, который включает в себя как мораль, так и религию, и находит свое высшее воплощение в микадоизме или особой форме патриотизма и верности Божественному Правителю, единому политическому и религиозному главе страны, правление которого основывается как на конституции, так и на теократическо-патриархальных принципах.

Перевод с английского А.Л. Гарибова

Соумая Джемай, доктор философии, руководитель исламского культурного центра в Вольфсбурге, преподаватель английского и истории в гимназии. В настоящий момент работает над диссертацией в области дидактики английского языка в одном из университетов Нижней Саксонии. Почетный сотрудник исламского культурного центра, отвечает за общее руководство и работу с посетителями.

Мохаммед Кодья, доктор медицины, родился 8 февраля 1937 года в Алеппо, Сирия. С 1956 года живет в Германии. В прошлом — практикующий врач. Глава исламского культурного центра в Вольфсбурге.

Марван Разоук, 25 лет, студент, изучает математику и экономику в Берлинском Техническом Университете, родом из Палестины. Родители бежали из страны, когда сыну было 5 лет.

Бейхан Кизилоукус, 25 лет, студент, изучает прикладную математику в экономике, родился и вырос в Германии. Семья перебралась в Европу из Турции.

Каковы, на Ваш взгляд, главные проблемы, с которыми живущие в Германии мусульмане вынуждены сегодня сталкиваться?

Соумая Джемай: Я попытаюсь дать ответы; надеюсь, что, несмотря на краткость, они окажутся полезными и что-то для вас прояснят. Я думаю, что, прежде всего, для традиционно покрывающих голову мусульманских женщин жизнь в Германии может быть связана с очень значительными трудностями. Так, многие из них сталкиваются на улицах, в общественном транспорте и, главное, на рынке труда с отчуждением и попытками отграничиться. Мусульманке, которая носит платок, часто отказывают в рабочем месте лишь по этой причине. У меня самой не раз был подобный, очень болезненный опыт.

Но я думаю, что и для мусульманских мужчин общественная жизнь в Германии может быть очень сложной. Они в целом находятся под подозрением и должны терпеть последствия этого.

Марван Разоук: Растущее чувство отторжения по отношению ко всему, что связано с исламом. Мало-помалу медиа так далеко зашли с сообщениями антиисламского толка, что мусульманская вера связывается в сознании обывателя лишь с террором, презрением к людям и прочему в таком духе. Моя семья, друзья и знакомые мусульмане чувствуют себя загнанными в угол. Будто общество мирится с ними против собственной воли.

Связано это с их вероисповеданием? Нет. Они, вероятно, выпили, и думать забыли о Мухаммаде. Связано это с проблемами интеграции? Да.

Бейхан Кизилоукус: Об этом постоянно пишут. Представления об исламе смешиваются с представлениями о терроризме. Поведенческие клише, которые приписывают, например, туркам в Германии, никак не связаны с тем, что последние являются мусульманами. Скажем, компания турецких парней приходит в ночной клуб и устраивает там потасовку. Связано это с их вероисповеданием? Нет. Они, вероятно, выпили, и думать забыли о Мухаммаде. Связано это с проблемами интеграции? Да. Эти вещи нельзя путать, это заведомо лукавый путь.

Насколько ислам как традиция содействует (или мешает) процессу интеграции? Существует ли вообще желание интегрироваться? С чем может быть связан отказ многих мигрантов учить немецкий и их относительно замкнутая жизнь?

Соумая Джемай: Во-первых, ислам представляет собой религию и поэтому не является традицией. Ислам как религия в той форме, в которой он может быть извлечен из Корана и Сунны (жития пророков), это крайне поддерживающая на пути интеграции религия. Так, Коран требует от мусульман признавать и уважать разнообразие, так как его возжелал Бог. Что же касается ситуации в Германии, мы должны постепенно осознать, что большинство мусульман настроены на интеграцию или уже интегрированы. Согласно Томасу де Мазиеру (нынешнему военному министру, а в прошлом министру внутренних дел республики — прим. ред.) лишь 10-15% мусульман не желают интегрироваться, что, соответственно, означает — 85-90 % интеграции хотят. Почему бы не поговорить об этом подавляющем большинстве? Что мне хотелось бы сказать, так это, что речь здесь совсем не о том, что ислам есть причина нежелания интегрироваться, но скорее, что это нежелание обусловлено социально-экономическими факторами.

Тот факт, что существуют мигранты, не говорящие по-немецки, связан, кроме прочего, с тем, что в 60-70-е годы немецкое государство не преследовало никакой интеграционной политики. Тогда не было и бесплатных языковых курсов, и рабочий, покидающий свою страну, чтобы сэкономить деньги семье, не будет заинтересован платить за курс немецкого, тем самым обделяя родных. Это причина той шаткой ситуации, в которой мы сегодня живем.

Марван Разоук: Ислам не препятствие к интеграции! Эта картина зачастую несправедливо транслируется западными СМИ. По самым что ни на есть правоверным имамам видно, что ислам не мешает быть членом немецкого общества. Как правило они говорят на немецком языке, проповедуют толерантность по отношения к немецкой правовой и общественной системе и находятся в тех же законодательных рамках, что и любой немец. Тот факт, что именно в исламской части общества можно обнаружить большую часть плохо интегрированных людей, имеет иные причины. Если поинтересоваться немецкой «турецкой политикой», легко понять, в чем коренятся сегодняшние явления.

Оттого, что я не ем свинину и ни разу в жизни не пил алкоголя, я не сделался более или менее интегрированным.

Бейхан Кизилоукус: Дело в интеграционной политике в годы притока турецких рабочих. Берлинский район Кройцберг, который и сегодня считается турецким, изначально задумывался как гетто. Приехавшие отправляли детей в здешние школы, они хотели стать частью общества. Но классы в школах были разделены на немецкие и турецкие. Мигрантов вынуждали становиться автономными. Они открывали там свои магазины, рестораны и прочее. Сегодня то поколение выросло, интегрироваться им уже незачем. У них все есть: жизнь, инфраструктура — им не нужно учить там язык. Кройцберг вполне развитый, любимый молодежью и богемой район. Сейчас многое делается, чтобы разобраться с последствиями возникновения параллельного общества. Я футбольный тренер, занимаюсь с детьми и подростками. В командах и немецкие, и турецкие дети, они отлично понимают друг друга.

Спорт — прекрасное средство.

Существует ли готовность отказаться от некоторых важных моментов собственной традиции ради интеграции? Отчего, например?

Соумая Джемай: Так как Ислам не является препятствием для интеграции, то возникает вопрос, отчего и почему отказываться? Можно быть мусульманином и интегрированным немецким гражданином!

Марван Разоук: Подобные требования имплицитно выражают презрение к человеку и им нечего делать в честных и гуманных интеграционных дебатах.

Бейхан Кизилоукус: Оттого, что я не ем свинину и ни разу в жизни не пил алкоголя, я не сделался более или менее интегрированным.

Как вы смотрите на проблему религиозных законов (шариат), которые не всегда совпадают с нормами государственного законодательства (наказания за нарушение религиозных предписаний и т.д.)? В какой плоскости было бы возможно решение?

Соумая Джемай: Критика шариата очень часто упоминается в СМИ. К сожалению, дискурс этой темы находится под влиянием недопонимания, передергиваний и дезинформации. Поскольку этот вопрос очень важен для избавления от барьеров во взаимопонимании, я бы не хотела отвечать на него кратко. Я буду рада, если вы мне перезвоните, и я дам вам достаточно информации по этому вопросу, чтобы адекватно отобразить положение дел (госпожа Джемай заболела и связаться с ней еще раз нам не удалось — прим. ред.).

Марван Разоук: Тут я мог бы писать романы…

Бейхан Кизилоукус: Я в этом ничего не понимаю.

Мохаммед Кодья: Понятие «шариат» в переводе с арабского означает «путь к источнику» (из которого люди и животные черпают необходимый для их жизни элемент) и употребляется в Коране для определения системы законов, необходимой для общественного и духовного благополучия общины (определение из «Послания Корана» Мухаммеда Асада).

Для мусульманина шариат — это и образ жизни, предписанный ему исламом для освобождения от темноты суеверия, морального и интеллектуального очищения и утверждения общества, в котором главенствуют свобода, справедливость и человеческое достоинство. Итак, свободный интеллект, моральная сущность и система порядков.

В этой системе — и это, видимо, имеет в виду ваш вопрос — могут содержаться элементы, которые не совпадают с нормами государственного законодательства. Однако это не является проблемой, так как мы осознаем, что живем в христианской европейской стране, законы которой мы должны уважать. Шариат утверждает основополагающие правила, которые закреплены в Коране и житиях пророков и неизменяемы. Но подробности всегда опущены, чтобы мусульмане могли самостоятельно вырабатывать адекватные решения в согласии с шариатом в зависимости от места, времени и возможности. Для этого шариат предлагает гибкие правила. Например, судья, который не видит необходимости исполнения наказания в определенное время или в определенной стране, может изменить это наказание и тем самым поступить в согласии с шариатом (скажем, при краже от бедности смертная казнь заменяется тюремным заключением и т.д.). В остальном, доля законов о наказаниях занимает в регулирующем все области жизни шариате очень скромное место. Очень надеюсь, я помог вам своим ответом.

Не думаю, что мою религиозность можно конвертировать в политический капитал — это будет выглядеть просто смешно. Я ее не выпячиваю и не прячу, какая есть, такая есть.

Я верую, мне нравится быть христианином и православным, мне нравится ощущать себя частью чего-то большого и общего. Нравится, что есть специальная этика и самоограничения. При этом меня совершенно не напрягает, что существую я в преимущественно атеистической среде — лет до 25, до рождения ребенка, я и сам был таким ярым атеистом, что был готов вцепиться в бороду любому попу. Нормально, когда люди религиозны, нормально, когда некоторые люди смеются над религиозностью. Шутки над религиозностью в “Симпсонах” или “Южном парке” совершенно прекрасны и не оскорбляют меня нисколько.

Когда мы говорим о роли РПЦ, то тут нужно выделить несколько аксиом:

Мы живем в светском государстве.

Религия от государства отделена.

Никто не может быть дискриминирован по религиозному принципу.

Православие — главная религия России и не нужно самих себя обманывать, пытаясь стоять на позициях абсолютного равенства. Особая роль РПЦ объяснима и разумна. Больше 80% граждан считают себя православными (пусть при этом они в церковь не ходят). Рождество — государственный праздник. Понятно, что попытка дать буддистам России столько же внимания, сколько православным, обречена на провал. Если буддисты хотят, то их религия и священнослужители должны играть особую роль в местах компактного и традиционного проживания буддистов — Калмыкии или Бурятии. Прекрасно, что в Татарии и Башкирии есть выходные, связанные с исламскими праздниками. Однако мы не должны отрицать очевидное: религия России — православное христианство. Еще раз: никакой дискриминации это, в принципе, предполагать не может. Ограничение представителей других конфессий или атеистов должно неотвратимо преследоваться по закону.

Тема “сращивания” патриархии и власти — тема болезненная. Позиция РПЦ — всякая власть от Бога, они будут поддерживать любую власть. Нужно относиться к этому философски. Не вижу здесь никаких оригинальных рецептов, только закон. Эти взаимоотношения должны быть формализованы. Если кто-то захотел поддержать РПЦ через квоты на поставки сигарет, то светская власть должна привлечь этого чиновника к ответственности в установленном порядке. Его “контрагентом” в РПЦ пусть занимается сама РПЦ, обсуждая, допустимо ли это.

На днях читал любопытную статью в “Ведомостях”, там описывался опыт мирного ухода диктаторов от власти. Любопытно, что почти везде главным посредником между диктатором и протестующими была Церковь. Возможно ли это сейчас у нас? Вряд ли. Но я бы очень хотел, чтобы РПЦ заняла такое положение в обществе, чтобы все конфликтующие искали и принимали ее посредничество».

— Популярный блогер, создатель проекта «РосПил» и «РосЯма» Алексей Навальный в интервью писателю Григорию Чхартишвили (Борису Акунину).

Каково ваше личное впечатление о Далай-ламе как о человеке? Легко ли с ним было работать?

Впервые я встретился я с Его Святейшеством в 1979 году, а потом, в путешествиях по России в 1991-94 годах, провел в его обществе в общей сложности около двух месяцев, с утра и до вечера переводя все его учения, посвящения, выступления, личные беседы, встречи и аудиенции, поэтому впечатлений у меня тьма, выбрать что-то непросто. Например, одним из интересных для меня впечатлений было общение Далай-ламы с людьми разных социальных статусов. Люди моего возраста помнят, что в коммунистическое время государственные чиновники — секретари обкомов КПСС и выше — в основном были надутыми памятникообразными личностями. И когда такие люди встречались с Далай-ламой — часто впечатление было такое, словно из воздушного шарика выпускали воздух: видимо, в присутствии Его Святейшества, человека могучей нравственной силы, они вдруг осознавали свою действительную ничтожность как личностей в отрыве от должностей… Так, помню, на встрече с Верховным Советом одной из республик РСФСР вначале возникла пауза, все выглядели смущенными, и тогда Далай-лама стал спрашивать про перспективы урожая, про выпас баранов — и, переключившись на знакомые темы, начальники оживились, и беседа стала более непринужденной. А простые люди, с другой стороны, иногда демонстрировали естественное внутреннее достоинство, разговаривая с Далай-ламой уважительно, но как равные — что ему было явно приятно и привычно. Такой разговор состоялся, например, в 1991 году в большом московском продуктовом магазине с пустыми прилавками, когда Далай-лама обратился с вопросом о жизни к одной покупательнице.

Работать с Далай-ламой как с человеком — очень легко, потому что постоянно чувствуешь его любяще-заботливое отношение. Не только ко мне, — ко всем. Трудно другое — груз ответственности: нельзя при переводе ошибиться, исказить слова такого человека, ведь иногда ему внимали как богу по 20-30 тысяч человек, и твой перевод принимали как откровение.

Как вы оцениваете политическую ситуацию, складывающуюся после ухода Далай-ламы с поста главы Тибетского государства?

Я восхищаюсь последовательностью и силой того, что Далай-лама делает в политике. Он десятилетие за десятилетием старался сделать свой народ более «взрослым», способным самостоятельно принимать решения, а не уповать на мудрость правителя. На протяжении многих лет в тибетском эмиграционном обществе он развивал демократические институты — выборный парламент, неправительственные организации, усиливал самостоятельность правительства. Его уход с поста главы Тибетского государства — последний решительный шаг в этом процессе: теперь тибетцы должны все решать самостоятельно без него, хотя, наверное, будут в трудных случаях искать его совета. Забавная ситуация наблюдалась в мире этой зимой: на фоне того, как арабские правители изо всех сил стремились остаться у власти, несмотря на протесты народа — выглядело парадоксально, как Далай-лама, напротив, стремился передать своему народу находившуюся в его руках всю полноту власти, а тибетский народ плакал и просил его оставаться политическим руководителем.

Здесь интересен контекст, связанный, например, с его отказом перерождаться в оккупированном Тибете и резкой критикой китайской позиции о сохранении традиции нахождения перерожденцев в Тибете.

Теперь, когда Далай-лама перестал быть политической фигурой, вопрос о том, где ему перерождаться, утратил политическую составляющую. В политическом смысле это, конечно, мощный удар по китайским планам. Ведь китайцы не так давно приняли специальный закон о том, что «перерождения» крупнейших лам подлежат утверждению китайским коммунистическим правительством (смешно, не правда ли?) и спокойно ждали смерти Его Святейшества с тем, чтобы затем найти на оккупированных тибетских территориях марионеточного «Далай-ламу» и таким образом решить тибетский вопрос. Однако в новой ситуации политическое руководство страной перешло от Далай-ламы к демократически избранному лидеру, и будущее перерождение Далай-ламы (если оно состоится) не будет иметь власть над тибетским эмиграционным правительством. Именно поэтому китайские товарищи явно растеряны и пытаются всячески воспротивиться решению Далай-ламы, даже взывая к необходимости «сохранения национальных религиозных традиций» — тех самых, которые они вот уже 50 лет искореняют в оккупированном Тибете.

Поясните, пожалуйста, традицию поиска перерожденцев.

Сама эта тибетская традиция возникла много столетий назад, на базе древней индийской (и не только индийской: в христианстве эта идея была признана ересью только на IV Вселенском соборе, если не ошибаюсь) концепции перерождения: предполагалось, что великие святые могут по своей воле выбрать свое следующее рождение там, где пожелают. И тогда остается только найти такого «перерожденца», распознать его и вернуть в его монастырь. Так определяют новых Далай- и Панчен-лам, и несколько сотен менее значимых духовных лиц. Отсюда понятно, что Далай-лама может переродиться там, где сочтет нужным он сам, а не Коммунистическая Партия Китая.

Что вы можете сказать о слухах о «предсказаниях» грядущего перерождения Далай-ламы в России.

Мне о таких предсказаниях неизвестно.

В последнее время очень актуальной стала тема буддийского образования. В чем вы видите причину этого? Какие, на ваш взгляд, имеются проблемы и пути их решения?

Ну, она всегда была актуальной — ведь учение Будды с самого начала было ориентировано на наиболее образованные слои общества. В Тибете, например, действовала система непрерывного духовного образования, рассчитанная примерно на 20 лет, в советское время на территории СССР и Монголии она была уничтожена вместе с буддизмом, и никто из наших нынешних буддийские священнослужителей не имеет полного буддийского образования. Соответственно низок и уровень буддизма. А решение этой проблемы может принести только время. Десятки молодых людей учатся сейчас в тибетских монастырях в Индии, внутри страны тоже созданы образовательные центры — мало-помалу ситуация улучшится.

Существует ли система духовного буддийского образования в России? Почему ламы едут учиться за границу, в Монголию, например? Неужели недостаточно традиционного обучения в Бурятии?

Она существовала, пока в 1930-е годы Сталин с его приспешниками не уничтожили все буддийские организации и духовенство (в России перед 1917 годом было около 20 000 буддийских монахов и послушников). Сейчас есть два, кажется, учебных заведения, имеющих статус высшего образования в Бурятии, был филиал «Института Кармапы» в Калмыкии (не знаю точно, продолжает ли он функционировать) и т.д. Но для системы образования нужен, прежде всего, коллектив высокообразованных преподавателей и разумная организация. А у нас разрешили искать такое образование всего лет 20 назад, и пока хороших преподавателей не хватает. Поэтому и приходится ехать учиться к тибетцам.

Видите ли вы параллели с мусульманской молодежью, возвращающей после обучения на Ближнем Востоке с набором специфических убеждений?

С какими убеждениями возвращаются мусульмане после обучения, я не знаю, но в буддийском образовании в тибетских монастырях в Индии ничего «специфического» не вижу. Буддизм как буддизм.

Как вы оцениваете программу «Основ буддийской культуры» в рамках апробации курса основ религиозных культур и светской этики?

Я не видел учебников, хотя знаю, что написано их несколько. В помощь этому курсу мы, кстати, только что издали хрестоматию буддийских текстов для детей «Лотосовый сад», которую подготовила Маргарита Кожевникова. То есть теперь есть, что дать детям почитать подлинно буддийского, помимо рассказов преподавателей, компетентность которых в буддизме у меня вызывает сомнения — ведь их никто не готовил к этой роли!

У разных буддийских авторитетов можно найти разную интерпретацию феномена нетленного тела Даши-Доржо Итигэлова. Например, оценки Далай-ламы и Хамбо-ламы Бурятии оказались различны. Каково ваше отношение к этому феномену?

Его Святейшество Далай-лама и нынешний Хамбо-лама Бурятии — несравнимые в духовном плане величины, поэтому нет большого смысла сопоставлять их мнения. Я лично не считаю себя компетентным судить об этом феномене. Нетленные тела святых упоминаются во многих религиях. Но мне странно видеть, что вокруг нетленного тела Итигэлова создается настоящий культ: по-моему, это не в духе буддизма. В духе буддизма — духовное подвижничество, ведущее к преобразованию и просветлению сознания, и почитание святынь его не заменяет — и оно никогда не выдвигалось на передний план.

Что вы можете сказать о взаимоотношениях буддийской сангхи России с православными и мусульманскими общинами?

Дело в том, что «буддийской сангхи России» как единого целого не существует. Есть разрозненные буддийские организации в этнически буддийских республиках и разных городах России. Так называемая «Традиционная буддийская Сангха России», возглавляемая мирянином Дамбой Аюшеевым — самая крупная из этих организаций, в нее входит большинство бурятских буддийских общин и даже несколько общин за пределами Бурятии. Однако калмыки, тывинцы и некоторые другие российские буддисты имеют свои централизованные организации. Поэтому в разных регионах России по-разному складываются межконфессиональные отношения буддистов с представителями других религий, в основном, насколько мне известно, эти отношения неплохие. Хотя отдельные православные писатели, такие, например, как Андрей Кураев, пишут много плохого о буддизме, мало кто на них обижается.

Каково соотношение традиционных буддистов Бурятии, Тывы и Калмыкии с необуддистскими течениями, распространенными среди городской интеллигенции небуддийских регионов России? Пересекаются ли они или существуют параллельно?

Мы тесно взаимодействуем, хотя наши интересы пересекаются не полностью. Этнические буддисты в массе ощущают буддизм прежде всего как форму своей национальной идентичности — наподобие того, как большинство русских видит в этой функции православие. Новых же буддистов больше интересует философия, медитация и возможность реально изменить свою жизнь с помощью Дхармы, а не просто выполнять обряды, посещать храмы и т.п. Но одно здесь скорее дополняет другое, чем противоречит ему, поэтому я уверен, что наше взаимодействие будет расширяться, особенно по мере восстановления в стране системы буддийского образования.

1

Первое видение, которое Хильдегарда описывает как «ослепительный свет, потрясший мою душу», явилось ей в трехлетнем возрасте. Рассказывать об откровениях она начала спустя пять лет, в монастыре, свой наставнице Юте. В 42 года ей открылся истинный смысл Священного Писания и «божественный голос» велел ей записывать содержания своих опытов. Засомневавшись в правильности истолкования этого послания, Хильдегарда сильно заболела, но, покорившись откровению, выздоровела и видения записала.

2

В разные периоды жизни она была настоятельницей женской общины бенедиктинок в монастыре св. Дизибода, автором работ по теологии, медицине, этике и космологии, основанных на знаниях, открывшихся ей в видениях, и основательницей женского монастыря св. Руперта.

3

Отданная в монастырь восьмилетней, Хильдегарда с детства сочиняла гимны и музыку. Ее 77 одноголосных песнопений на собственные стихи не подчиняются композиционно-техническому канону григорианского хорала и отличаются необычной протяженностью и мелодическим богатством. Многие из гимнов обращены к Деве Марии и св.Урсуле.

4

Сохранилась ее переписка с влиятельнейшими современниками (среди которых, например, жестко критиковавшийся ею император Фридрих I Барбаросса, римские папы, патриарх Иерусалимский) и свидетельства ее проповеднических и пастырских путешествий. Сам факт возможности подобной карьеры для женщины в Средние века указывает на то, что божественное происхождение откровений Хильдегарды было всеобще признано.

5

В ее трудах встречается, вероятно, первое описание женского оргазма, сделанное женщиной. Хильдегарда говорит о сексе без осуждения и в неизменной связи с божественной любовью. Она также не одобряла самоистязания и жестокую аскезу, упраздняя некоторые пищевые ограничения для своей общины и сокращая время богослужений и молитв. Тем самым рискуя нажить себе немало неприятностей.

6

Хильдегарда утверждала, что видела мир целиком во взаимосвязи всех его элементов и указывала на возможность бунта элементов против человека, если тот будет продолжать нарушать их равновесие. Об устройстве творения она рассуждает в соответствии со средневековым представлением о микро- и макрокосмосе как о представленном в ответственность человеку гармоничном взаимопроникающем отношении души и плоти, мира и церкви, природы и благодати.

7

Формально Хильдегарда до сих пор не признана святой, однако считать ее таковой начали еще при жизни. Сегодня она почитается в католической и в англиканской традициях. День ее памяти 17 сентября.

8

На волне движения нью-эйдж и роста популярности холистической медицины и натуропатии, термин «Медицина Хильдегарды» применительно к ее рецептам, стал употребляться в Германии и за ее пределами.

9

Стихи Хильдегарды переведены с латыни на русский Сергеем Аверинцевым и включены в сборник «Памятники средневековой латинской литературы X—XII веков». У поэтессы Ольги Седаковой есть стихотворение, посвященное немецкой визионерке.

10

В 2009 году в прокат вышла картина немецкого режиссера-феминистки Маргареты фон Тротта «Видение: из жизни Хильдегарды Бингенской». Забавно, но в интервью фон Тротта признается, что замыслы фильмов о Хильдегарде и Розе Люксембург зарождались и развивались в ее творческом сознании параллельно.

Сравнивать двух названных художников неправомерно. Реалистичные персонажи Караваджо, тела которых преисполнены земной чувственности и материальной плотности, при всей мифологии сюжетов и мистики освещения картинного пространства сильно отличаются от графично исполненных героев Блейка, чаще выполняющих роль символов.

У нас в России, как и двести лет назад в Англии, Уильям Блейк известен, скорее, как поэт («Песни Невинности и Опыта», «Бракосочетание Рая и Ада», «Книга Тэль», отдельные стихотворения и т.д.). Однако поэтическое дарование автора невозможно отделить от его художественной практики. Не случайно Блейк был первым, кто соединял в своих книгах изображение и слово, создавая поэтические тексты и иллюстрации к ним.

На творчество художника влияет множество факторов: его великолепное владение мастерством гравюры, большой интерес к готическому искусству, в частности средневековой книжной миниатюре, вместе с тем знание классических основ искусства (особой любви к скульптурности форм Микеланджело Буонарроти) и отказ от их академического канона во имя свободы творчества. Изучение Библии и в целом религиозно-мистическое мировоззрение Блейка определили направление его творческой деятельности. Воображение или видения, которые, по словам Блейка, с ранних лет посещали его, сделали из личности художника и поэта настоящего визионера.

Уильям Блейк. Ангелы Добра и Зла. 1795. © tate.org.uk

Уильяма Блейка сложно назвать типичным романтиком, хотя именно к этому художественному направлению он относится. Созданная им собственная мифологическая картина мира насквозь символична и иррациональна. Характерно романтический субъективизм чувственного мира героя у Блейка возводится до внечеловеческих высот. Позволяя себе иметь собственную точку зрения, художник выходит за границы личностных и мирских координат, создавая новый образ строения всего мира. В нем Блейк персонифицирует силы, управляющие миром: Добро и Зло, Бог и Сатана, Человек, Душа и другие. Его Бог, с длинными седыми волосами и бородой, по-ветхозаветному строг и суров. События, происходящие с героями, больше похожими на атлантов, чем на обычных людей, всегда носят патетический и трагический характер, соразмерный масштабам судеб всего мироздания.

Один из множества ярких образов — царь Навуходоносор — воплощение ужаса краха человеческого самовластия и возгордившегося достоинства. На его лице — безвыходность, страх, отчаяние и трагедия. Это произведение — иллюстрация к ветхозаветной истории о том, как вавилонский царь Навуходоносор был наказан Богом за гордость, ощущение собственного всемогущества и идолопоклонство: «Отлучен был от людей, ел траву, как вол, и орошалось тело его росою небесною, так что волосы у него выросли как у льва, и ногти у него — как у птицы» (Дан 4:30). Извечный конфликт между властью богоданной и самопровозглашенной не имеет конца. Как мы видим, и по сегодняшний день сознание собственного могущества и любовь к золотым истуканам будоражит сознание царей. К слову, один из самых известных и, если можно так сказать, отрицательных мифологических персонажей, созданных (или, может, увиденных) Блейком, является Уризен, символизирующий косность человеческого разума и закона. В борьбу с ним художник выдвигает свободу творчества и воображения.

В невероятной силе образов Блейка чувствуется не просто что-то архаическое. Это глубина мироздания, лишенная наслоений материального и бытового. Она скрывается в человеке на самом дне его существа, проход за переделы которого, сродни дантовскому спуску между льдом и Люцифером, приведет к подъему на обратную сторону — истинную сторону бытия.

Конечно же, говоря о такой сложной космогонии в художественной форме невозможно не прибегнуть к символизму образом. И никто из последующих художников, вдохновляющихся творчеством Уильяма Блейка, не смог достичь интерпретации христианства подобной сложности и силы.

Выставка «Уильям Блейк и британские визионеры» продлится до 19 февраля в ГМИИ им. Пушкина (ул. Волхонка, 12)

С чем связан Ваш интерес к теме православия в СССР в 70-е годы?

«Православие в СССР» тема важная сама по себе: это один из ключей к нашей драматической истории ХХ столетия. Но если речь о фильме, то в центре замысла все-таки нечто иное — как, почему, в какой момент российская интеллигенция вдруг начала разворачиваться навстречу вере. Большинство моих героев в конце концов пришли именно к православию — но, во-первых, не все (Михаил Гринберг как был иудеем, так и остался, Сандр Рига — католик), во-вторых, шли к вере и через рерихианство, и через йогу, и через «Мастера и Маргариту», и через «Доктора Живаго», и даже через веру в античных богов. У каждого свой опыт, своя траектория. Но сам момент разворота, восприятие веры как свежего воздуха в полнейшей социальной духоте — невероятно важен, о нем я и пробую рассказать.

Как Вы думаете, оправдались ли надежды на церковное возрождение православной интеллигенции тех лет?

Надежды были подчас невероятно наивными. Один мой хороший знакомый в начале 80-х говорил: вот когда в Успенском соборе Кремля начнутся церковные службы, мы наконец-то найдем выход из тупика. Службы в Кремле совершаются, а тупики никуда не делись. Просто стали другими. Когда-то гонимая Церковь давала приют, чутко отзывалась на боль каждого пришедшего в нее, а в сегодняшней Церкви, ставшей в социальном смысле подобием гигантской корпорации, многим из людей 70-х стало неуютно. Значит ли это, что все их порывы были тщетны? Нет. Потому что те, кто искал Бога в 70-е, в конце концов, нашли себя. Страну своей мечты — не обрели. Но зато прожили свою собственную жизнь, не придуманную, глубокую, хотя история им предлагала жизнь чужую, жизнь скучного полубездельника в советской конторе. И те, кто отвергли политику в любых проявлениях, включая оппозиционную, и те, кто, как Огурцов, Крахмальникова или Огородников, пошли наперерез системе. Что может быть важнее этого?

Более того. Разочарование в массовой церковности 90-х и нулевых, испытанное многими, тоже имеет глубокий личный смысл. Оно избавило от опасной утопической иллюзии, которая была в 70-е, будто бывают времена плохие и времена хорошие. И заставило понять, что перед нами — бесконечная череда вызовов, отвечая на которые, мы и реализуемся в истории. И ни один вчерашний ответ не подходит к завтрашнему дню, как ключ от одного дома не подходит к другому. Мы недаром завершаем последнюю серию стихотворением Кушнера «Времена не выбирают, в них живут и умирают» — это ведь написано в 1976-м, как предупреждение, как противоядие от романтических мечтаний, «будто можно те на эти, как на рынке поменять». Воспроизвести опыт семидесятников невозможно, вдуматься в него, чтобы обрести свой — необходимо.

В своем фильме Вы касаетесь жизни и служения двух выдающихся проповедников и миссионеров XX века — протоиерея Александра Меня в России и митрополита Антония Сурожского в Англии, которые очень часто шли наперекор сложившийся церковной ситуации того времени. Насколько, на Ваш взгляд, их духовное наследие востребовано в современной России?

А что вы называете наследием? Книжки и статьи? Видеозаписи бесед? Есть и то и другое — «Сын Человеческий» отца Александра Меня издается и переиздается, книги владыки Антония выходят, кассеты с его размышлениями можно найти в отдельных храмах… Другое дело, что выросло одно, а может, уже и два поколения, которые практически ничего не знают ни о Мене, ни об Антонии, и в каком-то смысле нужно начинать с нуля, рассказывать о том, что семидесятникам казалось самоочевидным. Именно для того, чтобы избежать превращения их творческого опыта в архивное «наследие», которое, как говорили в нашем детстве, было давно и неправда.

…в узком, но важном слое музейщиков, учителей, ученых поднимается волна неприязни и враждебности ко всему церковному. Это не расцерковление, это нечто совсем иное.

Что же до «церковной ситуации», то вера — дело живое и огненное. А «церковная ситуация» — понятие условное. Что, разве сами отец Александр и владыка Антоний не были частью «церковной ситуации»? Значит, эта ситуация была сложнее, чем рисует ее любая схема, официозная, западная, диссидентская, почвенная. В Церкви были и они, и их оппоненты, и их враги — реальная история всегда запутана, ее не свести к черно-белой медийной картинке.

Что Вы думаете о духовной ситуации в современном российском обществе? Например, некоторые эксперты отмечают, что в России возможно повторение западного опыта расцерковления?

Социологи говорят о предстоящем массовом отходе от Церкви тех, кто мощно влился в нее в 90-е и нулевые. Не знаю, мне, в отличие от социологов, пророческое знание не дано. Что будет — увидим. Пока я вижу, что в узком, но важном слое музейщиков, учителей, ученых поднимается волна неприязни и враждебности ко всему церковному. Это не расцерковление, это нечто совсем иное. Это тихая (пока) позиционная война. К чему она приведет? Боюсь, что к нарастанию интеллектуальной агрессии. Из которой выход возможен не через равнодушие, а через истерическое напряжение, радикализацию враждующих слоев. Это плохой расклад: при нем будут востребованы не глубокие и открытые для диалога люди с обеих сторон, а профессиональные борцы за правду. Клерикальные или антиклерикальные — в каком-то смысле не имеет ни малейшего значения. Главное, что громкие и с шашками наголо. Один раз мы через это уже проходили. Разумеется, никаких октябрьских переворотов больше не будет, но взаимно озлобленное, разошедшееся по церковным баррикадам общество может разрушаться по-разному, формы саморазрушения могут быть любыми.

Какие преграды на пути современного интеллигента к Церкви Вы могли бы отметить? Возможен ли конструктивный диалог и сотрудничество между интеллигенцией и Церковью?

Ну, это мне напоминает название одной статьи: «Пастернак и Передреев: спор неравный». Все-таки интеллигенция не конфессия и даже не партия, чтобы между нею в целом и Церковью в целом мог быть диалог. Диалог возможен, желателен — и он во многих случаях идет — между отдельными интеллигентами и вполне конкретными священниками, богословами, мирянами. Есть узкий слой православной интеллигенции, которую не очень жалуют и твердые борцы с клерикализмом, и жесткие бойцы за право церкви на государственную власть; она пытается наводить мосты.

Но преграды вправду есть, и их становится все больше. В 70-е интеллигенция видела вокруг себя совок, смертную скуку, бессмыслицу. И вдруг заглядывала через церковное окошко — в совершенно другую реальность, так непохожую на царящее удобное равнодушие. И начинала тянуться к этому «другому», постепенно открывая для себя Церковь, восстанавливая традицию, связь с которой для нее казалась навсегда потерянной. А сегодня она видит — повторяю, на поверхности (но этой поверхности как-то слишком много и она заполоняет собой все) — бюрократический мир политики, с которым как-то взаимодействует странная корпорация в рясах. Того, как большинство из этих бородатых, долгополых и совершенно незнакомых ей людей, тихо исповедуют веру и бесшумно трудятся, ведя за собой небольшие приходы, помогая конкретным людям, — она просто не знает. И еще — она почти не чувствует любви. А в Церковь без любви никого калачом не заманишь.

В советские годы Церковь была едва терпимой, нелюбимой падчерицей власти, а сегодня она все чаще занимает место рядом с властью. Как вы считаете, что обрела и что потеряла Церковь от такой перемены своей общественной роли и статуса?

Церковь как социальный институт обязана взаимодействовать с государством и властью. Но именно взаимодействовать, а не срастаться с ней и не «ставить» на государство, теряя связь с обществом, с людьми. Несовершенными, капризными, но уж какими есть. Проще договориться с верховным начальником и продавить удобное решение, чем убедить людей по доброй воле поддержать это решение. Но государство — партнер лукавый и ненадежный. Оно манит Церковь, когда ему трудно или не хочется делать вещи неприятные. Вот армия, она ужасна, помоги. Вот музейный балласт в регионах, высели музейщиков сама. А я тебе тогда отвечу взаимностью. Но как только неприятная работа сделана, оно вдруг забывает о своих обещаниях. Более того, оно часто дарит троянских коней. Благодаря закону о возвращении имущества религиозного назначения РПЦ получила неформальное преимущество перед другими конфессиями. Но в «пакете» с преимуществами она получила дополнительное напряжение в отношениях с инославными (калининградский сюжет), с интеллектуалами (судьба челябинского оргАна), с музейным сообществом (чуть ли не всюду). Другой пример. Многим казалось, что Основы православной культуры — царский подарок Русской Православной Церкви; в реальности — верхом на православной инициативе в школу въехали другие, никому не нужные предметы — история мировых религий, светская этика, а ОПК во многих регионах занимает 20-25%. Учителя напрягаются, музейщики раздражены, а победы нет как нет. Церковь вроде поощряется, а на самом деле вокруг нее возникает зона отчуждения; цель государства — чтобы Церковь была могущественна, но не влиятельна. И не вздумала стать противовесом пустому безыдейному государству, каким оно стало сегодня.

С одной стороны, это нечто очень серьезное и многообещающее, так как направляет мысли человека к возвышенному, напоминает о метафизических корнях нашей совести и ответственности, призывает к бескорыстию и любви к ближнему. Воскрешение традиционных христианских ценностей – дело чрезвычайной важности, наше деморализованное общество очень в этом нуждается.

Есть, однако, и другой аспект, который в Польше, возможно, ярче выражен, чем у нас: участие религии, или Церкви, в политической жизни. Вера – с ее глубоко внутренним, духовным, личностным началом – в нашем секуляризованном, светском мире превращается в доктрину или идеологию. А ведь у нас, как я уже говорил, есть шанс отвратить мир от идеологии.

Сколь опасно вмешательство религии в политику, гораздо отчетливее, чем в христианских странах, видно в странах мусульманских, где это оборачивается фундаментализмом. Государство там вроде бы опирается на религиозную основу, но, в сущности, эта основа доктринерско-идеологическая. Такое государство по сути своей нетолерантно, поскольку ограничивает жизнь человека одним измерением, связывает его, манипулирует им. Полагаю, что построенное на религиозных принципах государство – как и государство, построенное на идеологических или националистических принципах, – всегда опасно.

И сегодня следует опасаться, что после падения коммунизма поднимет голос фундаментализм – религиозный или националистический. Но, по-моему, есть сила, которая способна его одолеть. Это – инстинкт самосохранения нашей планеты. Что только не угрожает ее целостности: и экономическая и социальная пропасть между богатыми и бедными странами, и рост народонаселения, и экологические катастрофы, и т.д., и т.п. Короче, существует глобальная угроза, но я верю, что хотя бы часть человечества начала эту угрозу осознавать и вовремя сумеет опомниться; это, кстати, должно привести к индивидуализации позиций и высвобождению из рабства доктрин, идеологии и фундаментализма. В противном случае наш общий путь окажется самоубийственным. Но я верю, что инстинкт самосохранения победит”.

 - Знаменитый драматург, бывший диссидент и политзаключенный, последний президент Чехословакии и первый президент Чехии (1993—2003) Вацлав Гавел в интервью главному редактору “Газеты Выборча” Адаму Михнику 30 ноября 1991 года

Первые новости из Осло наводили на мысль, что очередной теракт — дело рук мусульманских радикалов, мстящих Норвегии за участие в операциях НАТО в Афганистане и Ливии. Однако спустя несколько часов сводки новостей приобрели совершенно невероятный характер. В нескольких десятках километров от норвежской столицы, на острове Утойя, где проводила свою молодежную акцию правящая Партия Труда, произошел массовый расстрел ее участников. Преступник, одетый в форму полицейского, на протяжении полутора часов безнаказанно и хладнокровно расстреливал беззащитных людей. В результате 77 человек погибли и 97 получили ранения. Полиция, получившая известие о случившемся, смогла прибыть на место преступления только спустя полтора часа, после чего преступник, не оказав сопротивления, сдался и был арестован. Им оказался 32-летний норвежец, Андерс Беринг Брейвик, прежде не замеченный в симпатиях к радикализму и не выступавший с экстремистскими призывами. Тем не менее, уже будучи арестованным, он заявил на допросах, что взрыв в Осло и массовое убийство на острове Утойя он совершил исключительно в знак протеста против либерализма и мультикультурализма нынешнего правительства Норвегии, открывшего свою страну для беспрепятственного въезда значительного числа политических беженцев и эмигрантов из стран исламского мира.

Позднее выяснилось, что Брейвик за несколько часов до совершения теракта опубликовал в интернете многостраничный «манифест», в котором заявил на весь мир о своих антиисламских взглядах, объявил, что ведет борьбу за освобождение Европы от мусульман, и призвал к новому «крестовому походу».

Итак, основной мотив Брейвика — это исламофобия. Несмотря на то, что в спецслужбах Норвегии Брейвик не значился как радикал, сегодня мы точно знаем, что, начиная с 2000 года, его взгляды постепенно становятся крайне экстремистскими. В 2002 году он вошел в состав тайной организации рыцарей-тамплиеров, активно участвовал в различных интернет-форумах норвежских и шведских фашистов, вошел в контакт с крайне правой британской организацией «Лига обороны». К 2009 году его религиозные взгляды также претерпевают изменения, он порывает с Лютеранской церковью, его не устраивает царящий там модернизм. В своем «Манифесте» Брейвик призывает европейцев к изоляционизму и «христианским средневековым рыцарским ценностям», к «новому крестовому походу». Во всех текстах и заявлениях Брейвика присутствует мысль о его избранничестве. Он готов пойти на преступление, принести себя в жертву, чтобы стать примером для европейцев в борьбе против ислама, за христианские ценности Европы.

Даже беглого знакомства с мыслями, мотивами и поступками этого человека достаточно, чтобы заподозрить в нем психически больного. Но не будет ли известным упрощением списать всё на психическую невменяемость преступника и тем самым поставить в этом деле жирную точку? Как психическая аномалия и религиозность могли создать такой субстрат, который привел к столь страшному преступлению?

Чтобы ответить на эти и другие вопросы, Марк Смирнов побеседовал с заведующим кафедрой криминальной психологии Московского городского психолого-педагогического университета, Сергеем Николаевичем Ениколоповым.

Сергей Николаевич, события в Норвегии потрясают своей жестокостью. Не могли бы Вы как специалист в области криминальной психологии, исследующей поведение людей, совершивших то или иное преступление, составить краткий психологический портрет Андерса Брейвика?

Я не хотел бы ставить какой-либо диагноз заочно, опираясь лишь на те скудные данные, которые можно почерпнуть из средств массовой информации (они, как правило, тенденциозны, субъективны, сделаны по горячим следам и зачастую людьми, не склонными к анализу). Но очень важно отметить, что мы имеем дело с человеком, который придавал очень большое значение самому себе, своим взглядам, своим поступкам. Его смело можно отнести к авторитарному типу личности, с характерной для таких людей нетерпимостью к окружающим, со стремлением к жёсткому иерархическому порядку. С предубеждениями, с представлением о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Эти люди нетерпимы к чужому мнению. У них черно-белое мышление. Авторитарная личность готова подчиняться и подчинять. Важно отметить, что сама по себе авторитарная личность — это не обязательно человек, который может совершить преступление. Но история показала, что люди с авторитарными чертами личности могли сжигать деревни, уничтожать массы людей, работать в концлагерях. Мы думаем, что это должно быть какие-то изверги, исчадие ада, а оказывается, зло банально и исполнителями этих чудовищных преступлений оказываются обычные люди.

У Андерса Брейвика обнаруживается и много черт, характерных для психопатов: «поверхностное обаяние», гипертрофированное чувство собственной ценности, лживость и неискренность…

Исследования последних лет показали, что авторитаризм может быть и правый, и левый. Как правило, авторитарные люди воспитывались в патриархальных семьях, лишенными родительской заботы и внимания. Отсутствие эмоционального тепла в детстве компенсируется позднее, в фанатической преданности тем или иным лидерам или идеям и религиозно-утопическим мечтам о совершенном и справедливом мире.

У Андерса Брейвика обнаруживается и много черт, характерных для психопатов: «поверхностное обаяние», гипертрофированное чувство собственной ценности, лживость и неискренность, стремление манипулировать окружающими, недостаток чувства раскаяния и чувства вины, поверхностные эмоции, отсутствие эмпатии.

По Вашему мнению, Брейвик исключительно психически больной человек, или наличие у него психопатических черт личности не препятствует его вменяемости?

Наличие у него психопатических черт личности не препятствует его вменяемости. Вообще, это большое заблуждение, что психически больной человек не может быть вменяем. Все, что делал Брейвик, показывает, что это была спланированная, целенаправленная акция и он понимал, что он делает.

Что является мотивацией в преступных деяниях Брейвика: политический радикализм, этнорелигиозный экстремизм или эклектичное смешение разных компонентов, основанное на фанатичной вере в свою собственную исключительность и избранничество?

В действиях и высказываниях Брейвика бросается в глаза фанатичная приверженность эклектичным идеям и взглядам. (Тут и тамплиеры, и Ричард Львиное Сердце). Выделяется несколько видов фанатизма: религиозный, идейный, политический и националистический. Ядром этих видов фанатизма является соответственно вера, какая-либо идея, достижение или сохранение власти и национализм. Николай Бердяев обратил внимание на эгоцентризм фанатика, который выражается в том, что он не видит человеческой личности, невнимателен к личному человеческому пути, он не может установить никаких отношений с окружающим миром… Фанатик знает лишь идею, но не знает человека, он не знает человека даже тогда, когда борется за идею человека.

Очевидно, что фанатиками не рождаются, ими становятся. Поэтому чрезвычайно важным представляется выявление преддиспозиций, определяющих восприимчивость к фанатизму и причины того, что некоторые из них становятся активными террористами. Для террористов-фанатиков характерно нежелание идти на компромисс, пренебрежение к чужим взглядам, тенденция видеть вещи в черно-белых тонах, ригидность суждений. Эти черты обнаруживают сходство фанатизма с авторитаризмом, предубеждением и фундаментализмом.

Терроризм — это разновидность насилия, направленного против окружающих и совершаемого индивидами и группами, которые объединены фундаменталистской идеологией и существуют в относительной изоляции от социума. Их склонность к ненависти и жестокости, полностью оправдывается соответствующей идеологией и выражается в готовности уничтожать неверных, стоящих на пути к торжеству добра и человеческого братства. Как правило, террорист проходит жесткий тренинг, усиливающий его ненависть к представителям «зла» и полное равнодушие по отношению к жертвам террористических действий. Он чувствует себя вправе убивать невинных обывателей, женщин, детей и будет испытывать при этом удовлетворение от сознания выполненного морального долга.