Навальный о государственной религии

Даниил Валентинович Пивоваров (род. 1943, Шанхай) – профессор, доктор философских наук, заслуженный деятель науки России, заведующий кафедрой религиоведения Уральского государственного университета. Профессор Пивоваров – основатель собственной научной школы, оригинальный мыслитель, многогранный исследователь.

– Каково состояние религиоведения на Урале и, в частности, в УрГУ?

Д.П. В нашем университете подготовкой специалистов-религиоведов занимается кафедра религиоведения. О ее сотрудниках, читаемых курсах, а также иную информацию Вы легко можете найти на сайте философского факультета  (и страничке кафедры религиоведения).

- Каковы основные направления екатеринбургских религиоведов?

Д.П. – Это, прежде всего, исследования роли религии в культуре, основных моделей связи религии и культуры. Например, я выделяю три таких модели:

1) религия как генотип культуры (культура теоретически выводится из религии  — с учетом положительных и отрицательных признаков как религии, так и культуры);

2) материалистическая (экономический детерминизм, географический детерминизм, мальтузианство);

3) генотипом культуры признается уникальный сплав религии и экономики (эта модель была обозначена Максом Вебером, в России развита Сергеем Булгаковым в «Философии хозяйства»). Из этой третьей модели я исхожу.

– Согласно информации официального сайта УрГУ, Вы являетесь основателем собственной научной школы. Можно об этом узнать подробнее?

Д. В. Пивоваров

Д.П. – Речь идет о научной школе в широком смысле. Я не только религиовед, и прежде всего философ. Научная школа, которую я возглавляю, называется «Синтетическая парадигма в философии». Полагаю, в мировоззренческой сфере сейчас наступает время интеграции — близится очередной цикл концептуально-методологического синтеза. Период же приоритета цикла дифференциации, накопления разнообразных фактов близится к завершению. И если нет какой-то новой мифологии или утопии (здесь я согласен с Гусейновым, нынешним директором  Института философии, который говорит, что подлинная философия должна создавать нетривиальные мировоззренческие утопии), то нет и привлекательной философии, никому она не интересна. Итак, сегодня необходим очередной синтетический цикл. Кое-что в этом направлении  нашей научной школой уже создано, прежде всего, в теории идеального (еще до перестройки). Диалектически интегрированы три концепции идеального (Ильенкова, Дубровского и Лифшица) и сформулирован особый подход, получивший в российской философской литературе наименование «синтетическая теория идеального». Данный синтез уже признан многими отечественными философами, в том числе в Санкт-Петербурге и Москве. В том же духе нами выстроена синтетическая концепция культуры: получилась концепция культуры как идеалообразующей сферы жизни и деятельности. Наша модель культуры уже востребована в некоторых педагогических университетах страны, где есть специализация по культурологии. Предложен нами и ряд других синтетических концепций (например, наука симфоника как своего рода методология толерантного спора). Синтетическую парадигму нашей научной школы можно применять в различных философских дисциплинах, в том числе в религиоведении, что успешно делают мои аспиранты и докторанты.

–  Получается, что религия – основа культуры?

Д.П. – Да, но только взятая в противоречивом единстве вместе с базовыми экономическими образцами. Я исхожу из гилеоморфизма Аристотеля: у каждой вещи есть как материальная, так и формальная сторона. Из материи ничего, кроме материальных модусов, логически не выведешь, как ни старайся. А тот, кто попытается что-то дедуцировать исключительно из духа, ничего, кроме духовных акциденций, не получит, если вообще не впадет в спиритуализм. А вот у Аристотеля налицо диалектическое объединение материального и нематериального. Применительно к генотипу культуры мы, соответственно, тоже ищем материально-духовный зародыш на основе тезиса о взаимоопределении религии и экономики. На примере России это очень хорошо видно. Крещение Руси в конечном счете обусловило появление в ней принципиально нового хозяйства, способствовало рождению и укреплению русской государственности. На протяжении первых веков своего роста православие было локомотивом и преобразователем хозяйственной жизни в России. Позже его рост замедлился, а экономика, наоборот, перехватила инициативу в развитии российской культуры, в связи с чем возникла необходимость в радикальных религиозных реформах (отмене патриаршества, например). И так вплоть до Октябрьской революции. Затем все повторилось: с 1917 года формируется и лидирует неоязыческая большевистская религия, а затем на ее основе формируется экономика нового типа. К 80-м годам ХХ века советская экономика впадает в застой, приблизивший гибель советской культуры. В результате сегодня мы стоим у разбитого корыта, и идет ожесточенная борьба между сторонниками обоих векторов развития — религиозного и хозяйственного. Одни мыслители и деятели выступают всецело за развитие экономики (в основном, через внедрение культа денег и товарного производства), а другие полагают, что так называемая «Святая Русь» всех нас поведет вперед. Видимо, нужно как-то философски объединять — на основе диалектико-синтетического подхода — эти полярные взгляды.

– Можно ли сказать, что у русского народа есть некая православная этика труда?

Д.П. – Православие в России существует более тысячелетия. Сложно определить, что такое русский народ и какую роль в его формировании сыграло православие (например, идея соборности и еще множество иных элементов русской культуры – это скорее исламское наследие). Несомненно, православие сыграло заметную роль в формировании нашей национальной трудовой этики. Но важно понимать, что внутри церкви всегда противоборствуют альтернативные точки зрения на политико-экономические вопросы (яркий тому пример – противостояние во времена Ивана Грозного нестяжателей в лице Нила Сорского и их противников, возглавляемых Иосифом Волоцким; и ныне внутри РПЦ разгорается аналогичный спор). Дискуссии о том, кому должна служить РПЦ – государству или народу –  актуальна и сегодня. Православная этика труда должна обновляться, а этика «коммунистического типа» для современности вряд ли уже подходит.

– В связи с мировым экономическим кризисом можно было встретить заявления, что кризис имеет духовные причины и лишь религия способна спасти экономику?

Д.П. – Здесь, как и вообще в сфере философии, я склоняюсь к позиции умеренного скептицизма. Факт, что у нас в стране то и дело встречаются неверующие священники, пришедшие в церковь только ради денег. С амвона они говорят «давайте хорошо и скромно себя вести», но у них откуда-то быстро появляются собственные дома, квартиры, дорогие машины. Такого рода духовный врач сам нуждается в исцелении. Лозунги о том, что чистая духовность нас спасет, не слишком-то убедительны. В классическом смысле, позитивная духовность – это пребывание духа в душе. А дух, как сказано в Писаниях, бывает разным. Присутствие в душе злого духа – тоже духовность (пусть негативная, но все-таки духовность). Так что уж лучше быть просто бездуховным, чем «злодуховным». Так же и с нравственностью. Безнравственный человек – это мертвый человек. У него нет нравов, ему уже ничего не нравится. Живому человеку в любом случае присуща нравственность — чаще для нас нравственно то, что нам нравится. Православная этика, как и все на свете, имеет и свои плюсы, и свои минусы. Чтобы всерьез отвечать на поставленный Вами вопрос требуется очень глубокое исследование.

– В любом случае в Вашей концепции роль религии оценена довольно высоко. Соответственно, и роль религиоведа в обществе должна быть значимой?

Д.П. – Конечно. Добавлю, что наша кафедра постоянно совмещает теоретические исследования с нужными практическими вещами — прежде всего, с регулярной религиоведческой экспертизой.

–  Есть точка зрения, что нет прикладных аспектов религиоведения, либо они есть, но губят настоящую науку. Может ли религиовед в России позволить себе заниматься чистой наукой?

Д.П. – А зачем нам у кого-то спрашивать на то разрешения? Вот мне лично больше нравится заниматься «чистой» философией религии. Кто мне может это запретить? Да, ведутся жаркие споры о прикладных аспектах религиоведения, однако соперничающие стороны пока так и не сумели переубедить друг друга. Некоторые авторы принципиально отделяют религиоведение от философии, считая его, во-первых, суммой фактических сведений о прошлых и современных религиях и, во-вторых, совокупностью знаний об эмпирических закономерностях эволюции конфессий. Другие специалисты, наоборот, определяют религиоведение как особую отрасль систематической философии. По-моему, ядро религиоведения должно включать в себя как философию, так и историю религии. Как можно рассуждать о религиях и объяснять их историю, если не владеешь общим понятием религии и всей связанной с этим понятием философской проблематикой? Вокруг ядра религиоведения компонуются вспомогательные дисциплины (психология религии, эстетические проблемы религиоведения и т.п.). В любом случае без философской базы настоящего религиоведения, по-моему, быть не может. Но важно также подчеркнуть, что в любом академическом религиоведении должна присутствовать также обширная нефилософская часть. Как говорится, всяк кулик свое болото хвалит — для одного в религиоведении важнее теоретическая проблематика, а другого религиоведа тянет к эмпирии и прикладным вопросам. Почему философия должна быть такой, а не иной? Почему религиоведение должно быть таким, а не иным? Потому, что кому-то так хочется? А кому-то хочется и по-другому. Нужно быть толерантными. Пусть в саду религиоведения расцветают все цветы!

– Сегодня среди профессиональных религиоведов распространена точка зрения, что философию религии следует исключить из структуры религиоведения.

Д.П. – На всероссийских конференциях такие религиоведы особой поддержки не получают, аргументов им, на мой взгляд, явно не достает. Вот, скажем, в Перми раз в два года проходят весьма представительные конференции на тему «Религия в развивающейся России». Их организует ведущий пермский религиовед Матвей Григорьевич Писманик. Он сторонник того, что религиоведение – не философская дисциплина. Мне не представляется убедительной его точка зрения,  однако это ничуть не мешает мне находиться с коллегой Писмаником много лет в очень хороших отношениях.

–  Существует ли в Екатеринбурге религиоведческое общество? Я имею в виду, прежде всего, неформальные сообщества студентов, аспирантов и молодых ученых?

Д.П. – Нет. Религиоведение развивается в рамках кафедры.

– Можно ли это считать проблемой?

Д.П. – Да. Религиоведческие сообщества нужны, но при условии, что они активно контактируют с другими центрами, как это обычно делают вузовские кафедры. Науку движут «невидимые колледжи», а официальные институции плохо работают. Например, многие научно-исследовательские институты внутри Российской академии наук мне кажутся мало плодотворными, и их впору закрывать. Вместе с тем внутри РАН всегда были и есть лаборатории, прославившиеся блестящими открытиями и новациями. Как бы то ни было, в Западной Европе и США центрами современной науки являются все же не академии наук, а университеты и некоторые независимые научные организации, которые и нужно в первую очередь поддерживать.

– Какие еще есть проблемы с развитием религиоведения на Урале?

Д.П. – Проблем, разумеется, много. Слава Богу, что закрыли трехголовую ВАКовскую специальность 09.00.13 «Религиоведение, философская антропология, философия культуры». В диссертационных советах по этой специальности творилось полнейшее безобразие, и не только у нас – так по всей стране. Помимо собственно религиоведов заседали в них и такие «чистые» философы, которые мало что смыслят в религиоведении. В лучшем случае у них со студенческой скамьи сохранилось некое общее и туманное «научно-атеистическое» представление о религиях. Но ведь в религиоведческих диссертациях важны не только общие места, но также отражение весьма конкретных предметов. И даже если работа, защищаемая соискателем-религиоведом, и в самом деле замечательна, тем не менее некоторые настроенные на марксистский лад члены совета голосуют «против протаскивания религиозного мракобесия». Одним словом, очень даже не просто защищаться по религиоведению в типично философском совете. Зато, скажем, по истории русской философии можно за несколько месяцев без особого умственного напряжения состряпать кандидатскую диссертацию, отреферировав тексты какого-нибудь третьесортного мыслителя. Члены диссертационных советов легко уясняют себе содержание подобных диссертаций, да и самому соискателю нетрудно защищаться. Нет конца потоку таких пустых диссертаций. Сейчас ВАК изъял «религиоведение» из специальности 09.00.13. Магистратуры по религиоведению у нас на факультете сейчас нет. Мы готовим только специалитет. Набор на специальность «религиоведение» маленький — как в Перми, так и у нас. Готовим поштучно. Стало быть, для преподавателя вывод очевиден: троек не ставить, студентов не выгонять (иначе сам останешься без работы). Студенты быстро сообразили, что можно не являться на занятия, учиться спустя рукава (даже пришлось отказаться от преподавания студентам-религиоведам формальной логики, дабы они не получали одни двойки). В результате на госэкзаменах уши вянут от ответов пятикурсников. Потребность в религиоведах есть, причем на всех уровнях государственного управления и образования. Но кому нужен специалист, который, например, заявляет на выпускном экзамене, будто сегодня  в нашей стране РПЦ действует в статусе государственной церкви? Или не может назвать основные течения в исламе? В целом уровень профессиональной подготовки наших выпускников-религиоведов, по-моему, пока оставляет желать лучшего.

– Как повысить качество подготовки таких специалистов?

Д.П. – Не знаю… Конечно, нужна заинтересованность студента. И понятно, что качество религиоведов естественно понижается с общим ухудшением качества российского образования в целом. А это уже макросоциальная проблема. Уровень философской, культурологической, психологической грамотности низок (особенно у психологов). Постмодернистский дискурс нанес сильнейший урон философии. Так, что американцы, что россияне, не зная толком своей собственной философии, упиваются работами Дерриды, в которых я ничего интересного и нового для себя не обнаруживаю. Впрочем, постмодернизм, который уже фактически стал  квазирелигией в философии, уже сходит со сцены. Но почему продолжает рушиться среднее и высшее образование? С педагогической точки зрения понятно. Есть четыре его элемента: духовное, естественнонаучное, гуманитарное и физкультурное. Духовное – основа, которая дает установку, зачем нужно грызть гранит науки, как нужно жить и т.д. Вот эта важнейшая, т.е. духовная, часть утеряна. Собрать весь мусор и сбросить в одну новую квазинауку «культурологию» – это не выход.

Хотя всегда есть талантливые, уникальные студенты. С ними индивидуально и нужно работать. На это нужны средства.  Поэтому работать приходится в трудных условиях. Это системный кризис, и перспектив выхода пока не видно. И все же мы упорно продолжаем готовить религиоведов. Но даже если не все наши выпускники решают работать по специальности, тем не менее философское и религиоведческое образование им ничуть не мешает, а  только помогает.

– В какую сторону смотрят уральские религиоведы: на Европу или на Азию?

Д.П. – Наша позиция синтетическая. Мы находимся на границе этих двух громадных континентов, а граница («иное обоих», по определению Гегеля) диалектически соединяет контактирующие качества. Поэтому точно так же, как Новый год должен быть в Навруз, так и столице России, по-моему, логичнее быть здесь, на Урале (улыбается).

Метки: религиоведение, Россия

журнал / интервью

Религия патриотизма и верности

Буддизм как буддизм

Интеллигентная церковь

Норвежский синдром

реклама