Tag Archives: синто

shinto

Синто Джеймса Мэйсона

Книги, как и люди, имеют свою судьбу. Судьбы книг отражают судьбы людей, их причудливые – хотя, если вдуматься, вполне закономерные – пересечения. Для историка книга, связавшая двух людей, – документ, позволяющий больше узнать о событиях прошлого, прояснить те или иные обстоятельства. Для коллекционера – это артефакт, хранящий тепло рук умерших людей и тем самым позволяющий как бы прикоснуться к ним. Приобретенная в «стране богов» редкая книга о Синто, связавшая двух его выдающихся исследователей и истолкователей, приобретает особое значение – не только в научном, но и в человеческом измерении. Поэтому я начну рассказ о знатоке и толкователе Синто, американском философе Джеймсе Мейсоне с библиофильской истории.

Несколько месяцев назад я купил в токийском букинистическом магазине книгу Мэйсона «Творческая свобода», изданную в Нью-Йорке в 1926 г. Именно с нее началась настоящая слава этого журналиста, который переквалифицировался в философа и добился признания на новом поприще. Я давно интересуюсь Мэйсоном и собираю его работы, поэтому был рад возможности купить недостававшее издание. Но внутренний голос коллекционера подсказал, что это не просто экземпляр «для работы». Открыв книгу, я посмотрел на форзац и не ошибся: на нем был автограф автора. Я сразу узнал почерк Мэйсона, а, присмотревшись к надписи повнимательнее, просто ахнул.

To Professor Genchi Kato with cordial regards and many thanks for his help. J.W.T. Mason. Febr(uary) 8, 1926.

Профессору Гэнти Като с сердечным приветом и большой благодарностью за помощь. Дж.У.Т. Мэйсон. 8 февраля 1926.

Об адресате дарственной надписи я уже писал на Religo.ru. Японский религиовед Като Гэнти (1873-1965) – один из основоположников синтогаку, научного изучения Синто, – особенно интересен тем, что получил всемирное признание как ученый, оставаясь приверженцем Традиции, которую описывал и изучал и которую сумел сделать понятной представителям других культур и конфессий. «Профессором» он в тот момент, правда, не был, только доцентом, – Мэйсон немного польстил ему – поскольку в Токийском императорском университете, который Като окончил, где получил степень доктора и читал спецкурс по Синто, соответствующая профессорская кафедра появилась лишь в 1938 г., через пять лет после того, как сэнсэй ушел на пенсию по возрасту; профессором он стал в университетах Тайсё (кстати, это один из центров японской буддологии!) и Кокугакуин. В 1920-е годы Като был признан в Японии и за границей ведущим исследователем и интерпретатором Синто, особенно после выхода его обобщающей англоязычной книги «Исследование Синто, религии японской нации» (1926). Она до сих пор остается образцом сбалансированного, академического и в то же время традиционалистского подхода к предмету.

Като – человек Традиции и одновременно один из образованнейших религиоведов своего времени – поместил Синто в контекст мировых религий, стремясь показать в нем как типичные, так и уникальные черты. Кроме того он был ученым секретарем Japan Meiji Society – ведущей организации тогдашней Японии, которая занималась научными и культурными связями с другими странами. В предисловии автор специально благодарит это общество за помощь.

Джозеф Уоррен Титс Мэйсон, на письме сокращавший свои имена Joseph Warren Teets до JWT, родился 3 января 1879 г. в Ньюбурге, штат Нью-Йорк. Окончив Нью-Йоркский университет, он занялся журналистикой по примеру отца, издававшего небольшую газету «Harlem Local Reporter». В 1899 г. младший Мэйсон отправился в Европу и обосновался в Лондоне, став корреспондентом, а затем представителем американских медиа-холдингов «Scripps-McRae», «Publishers Press Associations of America» и «United Press». В 1908 г. он вернулся в США и возглавил нью-йорскую редакцию «Daily Express» (1908-1931), а также писал по вопросам международной политики для «United Press» (1918-1930), периодически путешествуя по разным странам.

Отличная карьера для газетчика. Но Мэйсон всерьез задумался о вечном после того, как познакомился с «властителями дум» своего времени – философами Анри Бергсоном (1859-1941) и Бенедетто Кроче (1866-1952), а также с двумя японцами – политиком Суэмацу Кэнсё (1855-1920), который во время русско-японской войны 1904-1905 гг. возглавлял пропагандистскую миссию в Европе, и дипломатом Хаяси Гонсукэ (1860-1939), служившим с 1908 г. послом в Италии. От Бергсона он воспринял идею «жизненного порыва», от японцев узнал о Синто, заинтересовался им и решил изучить поглубже.

Обращение широкого круга европейских интеллектуалов к Востоку после Первой мировой войны в поисках утраченной духовности – явление известное, так что случай Мэйсона не уникален. Уникально обращение к Синто, а не к буддизму, индуизму или зороастризму, которые он тоже изучал. Вышедшая в 1926 г. «Творческая свобода» стала первым философским произведением Мэйсона, в котором несколько глав посвящены Синто. Через два года появился «Творческий Восток», в котором, анализируя традиционную культуру Индии (индуизм и буддизм), Китая (конфуцианство) и Японии (Синто), автор сформулировал свое видение Синто как японского воплощения бергсоновского «жизненного порыва», творческого духа и творческой интуиции народа: «Синто всегда остается чистой подсознательной духовной интуицией». На этом основании он отказывал ему в интеллектуализме, что расходится с трактовкой Като (лично я разделяю последнюю).

Интерес к Синто привел Мэйсона в Японию, знакомство и общение с Като – теперь подтвержденные документально – и с другими синтоистами сделали приезды все более частыми и продолжительными. С 1932 г. философ большей частью жил в «стране богов», называл себя синтоистом и написал превосходные, на мой взгляд, книги «Смысл Синто, первоосновы творческого духа современной Японии» (1935) и «Дух мифологии Синто» (1939), переведенные тогда же на японский язык. Тем, кто интересуется Синто, непременно советую их прочитать.

Приведу несколько высказываний Мэйсона, которые по-прежнему звучат весьма актуально, хотя сейчас Японию трудно назвать «страной, сохранившей свое духовное отношение к жизни неизменным с древности до нашего времени».

«Японский народ вывел Синто из первобытного мрака на свет современного прогресса. Это его вечное национальное сокровище. Однако Синто не должен быть погребен в музее. Японцам пора начать понимать Синто осознанно. Чем больше они будут так делать, тем лучше Запад поймет Японию. Запад прискорбно мало знает о Японии; но и Япония прискорбно мало – притом сознательно – знает о себе самой».

«Японской науке пора самой уже проявить интерес к творческому духу собственной, японской культуры. Современная Япония не поймет Дух Японии и Синто, пока будет оставаться под доминирующим влиянием китайского интеллектуализма, индийской философии и западного материализма. Не стоит отбрасывать полезные элементы этих иностранных культур, но Япония должна искать основное вдохновение для своего будущего прогрессивного развития в самостоятельном творческом анализе своей культурной эволюции, в самостоятельном понимании своей жизненной силы».

«Сам факт того, что мощное возрождение Синто в Японии совпало с переходом ее культуры от средневековья к современному прогрессу, показывает, сколь много творческого потенциала в его мифологии… Синто лишь усилен материальным прогрессом, поскольку в его мифах сама жизнь обнаруживает субъективное знание себя и всего».

Мэйсон умер в Нью-Йорке 13 мая 1941 г. от сердечного приступа в возрасте 62 лет. Его богатый архив – сокровище для исследователя синтогаку– находится в Восточноазиатской библиотеке Колумбийского университета в Нью-Йорке. Там же хранится собранная им коллекция фотографий и открыток, посвященных Японии.

Надеюсь, кто-нибудь когда-нибудь переиздаст основные труды этого интересного и талантливого человека (в новых изданиях имеется только «Смысл Синто») и напишет его биографию. Автограф на книге, которая стоит у меня в шкафу, станет маленьким, но значимым эпизодом в ней.

Согласно завещанию Мэйсона, его кремированные останки были перевезены в Японию и захоронены на кладбище Тама (9-1-20-14). Хлопоты о последнем упокоении друга в земле Страны богов взял на себя известный философ Иноуэ Тэцудзиро.
Надо будет совершить хакамаири.

синто бумага

Сакральные функции бумаги

Существует распространенное убеждение, что японцы умеют выявлять скрытую суть вещей. Одним из ярких примеров этому может являться применение бумаги в синтоистской религии.

Первые упоминания о получении листов бумаги из Китая датируются концом III в., однако самостоятельное производство бумаги в Японии началось лишь с 610 г, когда технология производства бумаги была привезена корейским священником по имени Дончё. Неизвестно когда именно бумага впервые была использована в синтоистском культе, но существует несколько теорий. Первая из них утверждает, что бумага долгое время оставалась редким и дорогостоящим материалом, поэтому ее и стали использовать как подношение богам. Второе предположение заключается в том, что немалую роль сыграла исключительная белизна и чистота листков. Именно чистота является одним из ключевых понятий в синто. Белая бумага забирает всю скверну, все нечистое, поэтому считается идеальной для всевозможных очистительных ритуалов. Третья теория указывает на то, что традиция использования полосок из бумаги сложилась сама собой. Она восходит к Амэтоми-но-микото и Амэ-но-хиваси-но-микото, деду и внуку из местечка Ава (современная провинция Токусима), которые первыми стали сажать шелковицу и коноплю, расщеплять и отбеливать их волокна. Они закрепляли их на ветвях священного дерева сакаки, использовавшихся в обрядах очищения. По легенде, в процессе такого отбеливания волокна переплелись, образовав собой лист бумаги. Амэ-но-хиваси-но-микото почитается главным покровителем мастеров по изготовлению бумаги во многих регионах Японии, в его честь построено несколько храмов.

С тех пор было изобретено много иных способов применения бумаги, не только в религиях (синтоизме и буддизме), но и в архитектуре, и в повседневной жизни. Однако наименее подверженным изменениям оказался именно религиозный пласт. На протяжении полутора тысячелетий в синто использовались одни и те же бумажные формы, многие из которых сохраняют свою актуальность и сейчас.

Несмотря на то, что на первый взгляд атрибутика синтоистского культа довольно разрознена и не представляет единой системы, при более подробном рассмотрении выявляются общие тенденции.

Так, в синтоистских храмах обязательным атрибутом являются вещи, привлекающие божество, без присутствия которого немыслимо было бы само существование храма. Эти предметы считаются «местом снисхождения» (ёрисиро) или «телами божества» (синтай), но это не значит, что ками постоянно пребывает именно там, а только периодически снисходит. Все такие места огорожены соломенной веревкой симэнава (символическая граница священного пространства), украшенной зигзагообразными бумажными полосками сидэ, о значении которых мы поговорим позже. В качестве временного «божественного тела» используется ряд предметов, так, ветви сакаки, украшенные сидэ, используют при проведении синтоистских обрядов вне храма. Для ублажения ками земли перед началом строительства в небольшой земляной холм втыкается ветка сакаки, куда снисходит местное божество. Своего рода вместилищем души ками считаются и гохэй, карточки синсацу, складные веера и др.

Гохэй — это сложенные особым образом полоски бумаги, прикрепленные к трости на подставке. Их иногда называют «одеждой для божеств ками», на основании чего можно выдвинуть предположение, что гохэй – это эволюционировавшее в символическую форму подношение одежды и платьев.

Синсацу (офуда) называются обереги, приобретаемые в синтоистском храме. Они представляют собой лист бумаги, на котором написано имя божества, название храма и, в некоторых случаях, помещено изображение самого божества. В зависимости от вида, защищают дом от опасностей и болезней в течение года. Существует обычай ставить их на домашний алтарь, считается, что тогда они становятся телом божества. Каждый год приобретается новая синсацу, поскольку известно, что ками любят чистоту, и что божество, переселяясь в новое тело, будет с новыми силами заботиться о человеке.

Последний и довольно экзотический вид ёрисиро – веера о:ги, их помешают в алтарную часть храма или в повозку — омикоси.

Как уже упоминалось, «тела ками» (камни, старые деревья и скалы) обозначены священной веревкой симэнава. В настоящее время ее закрепляют на воротах тории при входе в храм, либо огораживают химороги, места для проведения обряда, совершаемого на месте будущего строительства, а также широко используется она для украшения зданий во время различных мацури.

Повсеместно прикрепленными к симэнава можно видеть сидэ –зигзагообразные косички, изготовленные из бумаги особым образом, символ того, что божество ками снизошло в этом месте. И по сей день насчитывается до двадцати форм этих полосок, каждый храм традиционно использует одну из таких форм.

Украшения симэкадзари — одна из разновидностей симэнава. Обычно обозначает место присутствия божества, свидетельствует о чистоте этого места, является границей, отделяющей чистое место от бед и грязи. Симэкадзари прикрепляются у входа в дом во время Нового года, показывают, что данный дом чист и тем самым привлекает божество. Подношения, прикрепляемые к симэкадзари, отличаются в зависимости от региона Японии. Это колосья риса, ветки вечнозеленых растений, цитрусовые — померанцы и даже креветки. В районах Канто и Кансай на симэкадзари обязательно закрепляют гохэй (в качестве подношения), а в некоторых районах, особенно часто на острове Кюсю, можно увидеть бумажную веерообразную форму суэхиро.

Такие подношения богам — неотъемлемый элемент синтоистского культа. Первоначально в храмах ками получали в качестве подношения ткань, но бумага, бывшая наряду с шелком довольно ценным и дорогим материалом, постепенно заменила ее.

Существовал также и обычай заворачивать в ткань другие подношения, чтобы не осквернить даримую вещь своим прикосновением. Таким образом, ткани были своего рода соединителем между миром богов и миром людей. Так, в храме Нагаока-тэммангу, расположенном в пригороде Киото, существует ритуал сжигания кистей для каллиграфии, проводящийся каждый год в первых числах января. Считается, что необходимо завернуть использованную кисть в чистую белую бумагу, лежащую при входе в храм, чтобы ками приняли подношение.

Упомянутый выше жезл гохэй выполняет функции как предмета, привлекающего божество, так и подношения. Помимо него подношениями являются храмовые и домашние украшения окадзари, но самым распространенным видом даров называют веточки тамагуси. Они приносятся в дар ками либо священнослужителем, либо прихожанином, и представляют собой веточки вечнозеленого дерева сакаки, перевязанные зигзагообразными полосками бумаги. С их помощью просьба посетителя храма передается божеству.

Одним из основополагающих понятий в синто является чистота. Издавна при входе в храмы обязательно были оборудованы места для омовения. В настоящее время ритуал ограничивается лишь очищением рук и рта с помощью троекратного омовения. Подобно этому, в процессе изготовления листа используется три воды, каждая из которых имеет свое название: сёсуй, кэсё:суй и кадзуко. Это позволяет считать бумагу истинно чистым предметом, пригодным для общения с богами и очищения помещений.

Одним из предметов, использующихся для такого очищения, является хараигуси. Это деревянный жезл, к одному концу которого прикрепляют множество белых бумажных полосок длиной до метра каждая. С помощью такого инструмента священнослужитель очищает пространство от проникших в него сил зла.

Типичным примером очистительных предметов надэмоно являются куколки надэнингё, которые применяются для лечения тела от недугов. Существует поверье: если такой куколкой потереть больное место, демоны боли перейдут из человека в куклу.

Предметы, использующиеся для очищения тела и пространства, принимают на себя всю скверну, поэтому сами нуждаются в очищении. Так, с надэнингё надо немедленно расстаться после завершения обряда. Их бросают в воду или в огонь, либо относят в соседний храм, где монахи устраивают очистительный обряд для куколок и старых талисманов во дворе храма два раза в год — в канун Нового года и с наступлением весны. В небольшом храме Агата-дзиндзя, расположенном пригороде Киото, ежегодно проводится церемония очищения, после которой использованный хараигуси бросают с моста в реку Камогава.

Для того чтобы можно было каждый год избавляться от большинства ритуальных предметов, их материал должен быть максимально податлив. Бумагу можно легко свернуть и расправить, а при желании — уничтожить без возможности восстановления. Это сравнимо с привычными для японца постоянной сменой сезонов или же циклами жизни и смерти. Так, например, по давней традиции, чтобы избежать гниения древесины, из которой возводились синтоистские святилища, их раз в 20 лет разбирали и восстанавливали в том же виде из нового материала на соседнем участке. Таким же образом обрядовые предметы из бумаги воссоздавали каждый год перед очередным праздником.

Каждый год уничтожаются и всевозможные предсказания судьбы, и амулеты с просьбами, направленными богам ками. Огромное количество их продается в храмовых ларьках. Одними из самых популярных, пожалуй, являются талисманы гофу – это своего рода залог исполнения желания, загаданного при посещении храма. Гофу сделаны из бумаги, часто — сложенной довольно хитроумным способом, на которой написано конкретное предназначение амулета: например, «счастливые роды», «от пожара» или «безопасность на транспорте». Чтобы не осквернить талисман прикосновением, его прикрепляют к деревянной палочке или заворачивают в конвертик из бумаги или ткани.

Безусловно, приведенный выше список предметов из бумаги, применяемых в синтоистском ритуале, далеко не полон и описание их можно продолжать бесконечно. Нами показана лишь общая тенденция: Бумага, появившаяся в Японии более полутора веков назад, обратила на себя внимание японцев. В ее чистоте, белизне и теплоте, которую она дает при прикосновении, нашли отражение ценности, воспитанные в японцах синтоистской религией, поэтому традиция применения предметов из бумаги сохранилась до сегодняшнего дня.

DSC03880

Магия горы Курама

К северу от средневековой японской столице Киото, в двадцати минутах езды на двухвагонной электричке, похожей на большой трамвай, находится огромный, поросший вековыми кедрами и криптомериями холм — гора Курама. Всё там вроде бы соответствует имиджу туристической Японии — таблички с указателями храмов и местных красот, масса сувениров, ручейки путников, непрерывно бликующих своими «цифровиками» и айфонами, выстроившиеся в линию рестораны. Но есть и кое что необычное: в это глухое место рядом с древней столицей туристов влечет желание испытать на себе необыкновенную энергетику горыи побывать в гостях у длинноносых демонов с крыльями — тэнгу.

Известно, что в самом конце VIII века место для новой столицы Японии — Хэйан-кё (ныне — Киото) выбиралось с учётом рекомендаций мастеров искусства, известного у нас как фэн-шуй. Ничего удивительного в этом нет. Недавно объединившаяся в централизованное государство страна Ямато во всем старалась следовать примеру своего ближайшего и гораздо более цивилизованного соседа — Китая. Японцы с равным энтузиазмом учились буддизму и металлургии, перенимали основы даосской йоги и боевых искусств — перенимали, осваивали и переиначивали на свой лад. Сама по себе новая столица — Хэйан была построена как уменьшенная копия главного китайского города Чанань, а японский императорский дворец копировал, в уменьшенном масштабе, дворец императора китайского. Выбирая место для будущего Киото, китайские геоманты обратили внимание на то, что красивейшая долина реки Камо с севера (традиционно самого опасного направления для китайцев) защищена от плохой энергии высоким холмом Курама. Новая столица была построена в 794 г., но, ревнивые к своей уникальности в истории, японцы утверждают, что на самом деле осознание Курамы как мистического защитника, оберега Ямато имеет более давнее, чем история Киото, происхождение.

Синтоистские святилища, а позже буддийские храмы эзотерических школ Тэндай и Сингон, появились на горе еще до основания Хэйан-кё и самим своим существованием укрепили репутацию этого места, как таинственного, но жизненно важного для столицы. Когда же город раскинулся у ее подножия, рассказы о своих северных соседях — обитателях Курамы стали частью фольклора горожан. Главное место в этих рассказах занимали, конечно, легенды о тэнгу.

Тэнгу — буквально «небесные собаки», люди-демоны, будучи персонажем синтоистской мифологии тоже, возможно, имеют китайское происхождение, ведя свою «родословную» от крылатых «лисо-собак» тяньгоу. Однако именно в Японии они стали особенно популярны, проникнув из сказок, наблюдений за природными явлениями (одно время словом «тэнгу» называли кометы) и мистических преданий в область исторических легенд о реальных людях.

Как это часто бывает в народных верованиях, сказания о тэнгу с горы Курама, которая сразу и безоговорочно была признана их главной вотчиной, несли на себе двойную смысловую нагрузку. С одной стороны они были противопоставлены людям, опасны для них и сторонились человека (как и люди сторонились самих тэнгу). Демонам с огромными носами и крыльями за спиной приписывалось всё самое ужасное, что могло случиться в глухих горных районах и, прежде всего, здесь — на горе Курама. Вот как описывал это уже в наше время популярный писатель Ёсикава Эйдзи: «Люди говорили, что в одном из ущелий горы Курама поселилось племя тэнгу, и, когда по ночам вспышки молний сквозь нависшие облака озаряли ущелье, это означало, что тэнгу устроили пир.

Ни один человек не осмеливался спускаться в то ущелье, потому что тэнгу сбросили бы его с верхушки самого высокого дерева или же разорвали бы своими клювами на клочки. Во всех деревнях вокруг горы Курама многие поколения людей слышали истории о тэнгу, и никто не сомневался, что демоны по-прежнему жили в ущелье, потому что продолжали совершаться самые невероятные поступки: они сбрасывали со склонов горы валуны, низвергали потоки, которые смывали урожаи риса на окрестные деревушки, подобно дождю сыпались камни. А в последнее время новые рассказы о творимых ими бедах вселяли ужас в деревенских жителей».

С другой стороны, тэнгу могли по собственному желанию и усмотрению помочь человеку, наделив в него сверхъестественными силами и возможностями. Классическим примером такого вмешательства в дела людей стала легенда о великом Минамото Ёсицунэ (1159-1189 гг.) — первом крупном герое самурайского эпоса. Наследник могущественного клана Минамото, Ёсицунэ был оставлен в живых после поражения его рода в борьбе с другим влиятельным самурайским кланом — Тайра с условием, что он станет священником. Однако обучение в храме на горе Курама дало неожиданные результаты. Наставником Ёсицунэ, носившего тогда еще детское имя Усивака, стал не монах, а воинственный тэнгу по имени Содзёбо, по ночам обучавший в его боевым искусствам, давший ему необыкновенную силу, фантастическую — совсем в духе современных китайских боевиков — прыгучесть, и непревзойденное умение в работе с оружием. В результате Ёсицунэ покинул гору Курама, чтобы объединить силы Минамото, и в конечном счёте разбил ненавистных Тайра.«Сказание о Ёсицунэ», написанное, правда, столетиями позже, повествует: «В таком предприятии, как мятеж, не обойтись без знания военного дела и без телесной силы и ловкости. Усивака решил начать с телесных упражнений, однако вокруг Токобо всегда было множество людей, и тут ничего не получалось. Между тем в горах Курама есть место, именуемое долиной Епископа. В стародавние времена какие-то люди, забытые ныне, поклонялись явившемуся там светлому божеству Кибунэ, подателю дождя, прославленному многими чудесами.Туда совершали паломничества отринувшие суету подвижники, не смолкал там звон молитвенных колокольцев, а поскольку службы там правили жрецы истовые, то беспрерывно звучали барабанчики цудзуми священных плясок микагура, и голоса колокольчиков, коими потрясали жрицы-кинэ, отверзали людям духовные очи. Многие чудеса являлись там миру, но потом мир приблизился к концу, совсем мало стало спасительной силы будд и чудодейства богов; храмы пришли в запустение и сделались обиталищем ужасных тэнгу, и, когда солнце склонялось к закату, слышались там раздирающие вопли мстительных духов. И никто больше не искал там прибежища от мирской суеты.

Усивака же, прослышав, что есть такое место, этим стал пользоваться. Днем он делал вид, будто занимается науками, а по ночам, ни словом не обмолвившись даже давним своим, можно сказать, братьям среди монахов, облачался в панцирь, подаренный ему настоятелем на случай защиты от врагов, препоясывался мечом с золотой отделкой и в полном одиночестве шел к храму Кибунэ. Там возносил он моление.

«О всемилостивый и всеблагий бог Кибунэ и великий бодхисатва Хатиман! — восклицал он и складывал ладони. — Обороните род Минамото! Если исполнится по заветному желанию моему, построю я для вас знатное святилище, изукрашенное драгоценными камнями, и присовокуплю к нему тысячу те земли!» Произнеся этот обет, он отступал от храма и удалялся к юго-западной стороне долины».

Курама — зримое воплощение характерного для Японии мирного соседства основных религий — синто и буддизма. Если процитированное выше «Сказание о Ёсицунэ» упоминает о синтоистских божествах Кибунэ и Хатимане, то другой средневековый японский памятник культуры — «Собрание письма и камней» в градации тэнгу аппелирует к буддийским ценностям: «Если небесных псов делить на разряды, то главных будет два: добрые псы и злые псы. Злые всецело движимы чванством и не верят в Закон Будды. Это мешает им творить благие дела — но они не знают, что сами себе затрудняют выход из круговорота перерождений. Добрые псы привержены пути Будды, обладают и мудростью, и знанием, имеют подвижнические заслуги, но при этом поддаются страстям, и знания их, и деяния остаются в пределах видимого мира. Эти псы, хотя и относятся к роду демонов, — мудры, идут по пути Будды и людям не вредят. Они могут избавить человека от козней злых псов и защищают Закон Будды. Говорят, что они близки к выходу из круговорота. Такие добрые псы бывают наставниками Истинных слов».

Со временем история о том, как тэнгу обучили Ёсицунэ воинским искусствам, стала настолько популярна и привычна, что сегодня воспринимается уже почти как реальность, тем более, что многие из ее участников существовали на самом деле, а в существование прочих очень хочется поверить. Особенно, когда ты сам находишься на Кураме. Сегодня это место паломничества странствующих монахов-ямабуси, исторически находящихся в «близком родстве» со знаменитыми ниндзя и облик которых, как говорят, любят принимать тэнгу. Бывают здесь представители различных школ боевых искусств, помнящих о своих легендарных корнях (основатель айкидо Уэсиба приводил сюда учеников для тренировок и медитаций), да колоннами бредут пенсионеры, познающие родные места на склоне лет.

Их интерес понятен и проникнут духом патриотизма: помимо тэнгу священной горе и ее храмам всегда выказывали симпатию японские императоры. Правда, взойти на Кураму, как спуститься с нее, непросто. Хотя и не очень высокий, подъем на нее довольно крут и испрещен тысячами мощных корневищ криптомерий, выступающими из земли так, словно они специально хотят цапнуть вас за ногу. Зато атмосфера здесь совершенно особенная. Трудно поверить, что в нескольких километрах отсюда шумит миллионный город, а вот в то, что здесь же на этом самом месте по ночам шумят длинноносые тэнгу — запросто. Наверно, поэтому гору Курама облюбовали и сделали ее своим духовным центром адепты нового философско-религиозного течения — рэйки. Их философия, густо замешанная на всех религиях сразу, учит трем этическим принципам:

1. Не делать или не говорить ничего плохого и работать над собой. То есть не делать также ничего пагубного для своего тела, ума и сердца.

2. Быть честным и работать на благо человечества.

3. Погрузить себя в энергию жизни Вселенной и доверять этому источнику безусловно.

Но все же, прежде всего, Курама сама по себе синтоистский храм, населенный множеством местных духов, среди которых есть и значительный, вроде упоминавшегося Кибунэ, есть и помельче — тэнгу разных высот иерархической лестницы. Благодаря последним это место стало еще и историческим фоном для Японии, задником самурайской истории, представить без которого летопись этой страны уже совершенно невозможно. То ли история сделала демонов знаменитыми, то ли сами демоны соткали себе легенду — находясь на Кураме не возникает никакого желания углубляться в диалектические рассуждения. Она есть, и на этой горе верится, что существует и все остальное…

Психотехника и мистический опыт в синто

Психотехники в синто

Многие известные ученые и мыслители, в частности Владимир Соловьев и Уильям Джеймс, а в более близкое к нам время – Евгений Торчинов, считали, что основой любой религии является именно опыт, прежде всего – глубинные переживания. С этой точки зрения представляется важным вопрос о путях приобретения такого опыта, то есть психотехнике.

Синто принято считать «доосевой» общинной религией; это позволяет предположительно отнести синто, согласно классификации Торчинова, к архаическим религиям с доминированием перинатального типа. Это подтверждается распространенным мнением о шаманских корнях синто. Вопрос о типах религиозного опыта в синто может представлять интерес не только для японоведения, но и для изучения архаической религиозности в целом.

Прежде всего, источником определенных типов религиозного опыта может служить само по себе коллективное календарное празднество мацури – переживание встречи с сакральным (ками), а также переживание раскрепощения, освобождения от социальных норм, возвращения в первобытный хаос, и затем восстановления порядка. Воздействие такого празднества на психику может быть очень сильным, особенно если учесть оргиастический и «экстремальный» характер некоторых обрядов. По наблюдению Э.В. Молодяковой и С.Б. Маркарьян, «и сегодня, когда выносят священный паланкин, многие переживают что-то наподобие религиозного экстаза». На измененное состояние сознания участников празднеств указывают и демонстрируемые ими в ряде случаев необычные способности, например, хождение по огню. Можно предположить, что в древности воздействие этих ритуалов было сильнее.

Источником глубинного религиозного опыта может быть и практика очищения (мисоги), в частности, та ее разновидность, когда очищающийся долго стоит под струей водопада. Священнослужитель синто Ямамото Юкитака утверждает, что практика мисоги приводит к восстановлению «изначальной божественной природы ками» в человеке. С. Пикен характеризует мисоги как «основную форму чистого опыта», путь к «постижению космоса», получению высшего знания, т. е. как психотехнику. Эффективность этой практики (предваряемой зачастую постом и воздержанием) подтверждает и ее заимствование буддийскими монахами. Например, основатель буддийского ордена «Ниппондзан мёходзи» Фудзии Нитидацу в результате подобной практики, продолжавшейся в течение семи дней, получил глубокое мистическое переживание, определившее весь дальнейший ход его жизни. Во второй половине ХIX века мисоги привлекло внимание синтоистского мистика Кавацура Пондзи (1862 – 1929). На этой практике основана целая конфессия – Мисоги-кё.

Хотя считается, что ками может овладеть человеком неожиданно и помимо воли последнего, существуют техники искусственного наведения такой одержимости.

Существуют в синто и практики, специально направленные на работу с психикой, – например, тинкон (или тамасидзумэ), буквально «успокоение души». Согласно древним японским представлениям, одна из душ в возбужденном состоянии может покинуть тело и вызвать преждевременную смерть. Для усмирения души и закрепления ее в теле используются различные методы, обычно включающие ритмические движения особым образом сложенных рук, декламацию сакральных формул, дыхательные упражнения и медитацию. Хотя классическая литература свидетельствует о широком распространении практик тинкон в древности, позже они были почти забыты и сохранялись лишь в узком кругу посвященных. Возрождение интереса к тинкон связано с именем эзотерика Хонда Тикаацу (1822 – 1889). Особое распространение эта практика получила в некоторых «новых религиях синтоистского происхождения» (синтокэй синсюкё), например, Оомото.

С тинкон зачастую отождествляется тесно с ней связанная практика тамафури (буквально «сотрясание души»). Она в некотором смысле противоположна тамасидзумэ: укрепление души человека в ней достигается путем ее пробуждения, увеличения ее энергии с помощью ритмических движений тела и потрясания магическими предметами. Считается, что с помощью таких действий привлекается ками, сила которого сообщается ослабшей душе.

Хотя тинкон и тамафури и являются психотехниками в буквальном смысле слова («работа с душой»), их непосредственная цель лежит в сфере укрепления здоровья, а не обретения глубинного религиозного опыта. Такой опыт в синто предполагает непосредственное общение с ками. Речь идет прежде всего об одержимости божеством (камигакари). Хотя считается, что ками может овладеть человеком неожиданно и помимо воли последнего, существуют техники искусственного наведения такой одержимости (кисин, букв. «возвращение к ками»). Для этого используются ритмические звуки музыкальных инструментов – цитры-кото, колокольчиков, посохов с бубенцами, монотонное пение или декламация священных текстов, громкие выкрики и т. д.

Практики камигакари занимают центральное место в рассматриваемом нами психотехническом комплексе синто. И сегодня еще в некоторых мацури можно наблюдать отнюдь не символическое нисхождение ками в тело специально подготовленного медиума. То же самое, вероятно, происходило в древности с актерами мистерий-кагура, в которых усматривают и корни театра Но. Ритуалы очищения, в том числе мисоги, входят в обязательный комплекс подготовки участников к медиумическому сеансу. Точно также тинкон практикуется обычно в комплексе с кисин. Особенно близко к кисин подходят техники тамафури: ками, привлекаемый для «подпитки» души энергией, может овладеть телом практикующего.

В ХХ веке медиумические практики, изгнанные из официального синто, сохранились, с одной стороны, в народной религии, с другой стороны – в тайных обществах и “новых религиях”.

В настоящее время в так называемом «синто святилищ» (дзиндзя синто) эти практики почти исчезли из обихода. Однако в древности, как свидетельствуют «Кодзики» и «Нихон сёки», подобные практики были не только чрезвычайно распространены, но и использовались для принятия решений на наивысшем уровне. Например, государь Судзин для определения причины мора и крестьянских волнений созвал множество ками; один из них, вселившись в тело принцессы, ее устами ответил на вопросы государя и дал указания, какие ритуалы нужно совершить для прекращения бедствий. Государь Тюай тоже советовался с ками, овладевшим телом его супруги Дзингу, по поводу войны с племенами кумасо. Ками посоветовал самодержцу отказаться от бессмысленной кампании и вместо этого покорить царство Силла, расположенное на юге Корейского полуострова. Однако Тюай не внял божественным указаниям, за что поплатился жизнью. Государыня Дзингу после смерти мужа снова прибегла к общению с ками. Она исполнила божественную волю и покорила Силла. Вероятно, подобными практиками занималась и царица Химико, известная по китайской хронике «Вэй-чжи».

В медиумическом сеансе принимали участие обычно трое: медиум, в которого вселялось божество, музыкант, привлекающий ками игрой на цитре-кото, и вопрошатель, или толкователь (санива). Роль последнего была исключительно важной: на него возлагалась задача с помощью специально поставленных вопросов определить, кто вселился в медиума – подлинное ли божество-ками или злой дух, например, душа умершего или дух лисицы. Вероятно, первоначальная функция священнослужителей каннуси и храмовых танцовщиц мико как раз и определялась подобными практиками. На это указывает этимология слова каннуси (буквально «обладающий ками») и иероглифическое написание слова «мико» (巫女), означающее по-китайски шаманку (у нюй). Впоследствии практики камигакари были широко распространены в народе, в частности, их использовали странствующие монахи-ямабуси при исцелении тяжелобольных. Возрождение древнего синто деятелями школы кокугаку в XVIII – XIX веках повлекло за собой пробуждение интереса к камигакари и кисин в элитарных эзотерических кругах. Особое значение имеют работы Хонда Тикаацу, систематизировавшего техники тинкон и кисин. Он, в частности, различал в камигакари «метод ощущения другим» (таканхо), то есть классический метод с участием толкователя, «метод самоощущения» (дзиканхо) – когда медиум сам вызывает в свое тело ками и с ним общается, и «метод божественного ощущения» (синканхо) – одержимость, возникающую по воле ками.

В ХХ веке медиумические практики, изгнанные из официального синто, сохранились, с одной стороны, в народной религии, с другой стороны – в тайных обществах и «новых религиях». В последних «шаманский» опыт служит мощным источником формирования как доктрины, так и личности харизматического лидера. Ярким примером является основательница Тэнрикё Накаяма Мики (1798 – 1887), впервые пережившая состояние камигакари во время медиумического сеанса, проведенного монахом-ямабуси для исцеления ее больного сына.

Согласно Мирча Элиаде, весь указанный комплекс явлений и техник нельзя назвать шаманским в строгом смысле слова. Он различает шаманизм (в основе которого лежат экстатические путешествия шамана в иные миры) и медиумизм (в этом случае некий дух или божество вселяется в тело медиума). Элиаде указывает, что японский шаманизм «довольно далек от шаманизма в строгом смысле – североазиатского или сибирского типа». Японский медиумизм типологически близок религиям народов Индонезии и Океании; вполне возможно, что его корни связаны с австронезийским субстратом, который прослеживается во многих областях японской культуры, а также в языке.

…известны случаи, когда божество оставалось постоянно жить в теле своего избранника, который, таким образом, становился “живым святилищем”.

Очень интересным в нашем контексте является камикакуси – похищение божествами человека (обычно ребенка) с целью посвящения его в некие тайны «параллельного мира». Это явление нынче широко известно благодаря мультфильму Миядзаки Хаяо «Унесенные духами» – в оригинале его название «Сэн то Тихиро-но камикакуси», т. е. «Камикакуси Сэн и Тихиро». Подобные эпизоды встречаются в биографиях некоторых основателей «новых религий»: например, младший брат Симада Харуити (1896 – 1985), основателя религиозной группы Тэнсин омикамикё, был «похищен» ками дважды (в возрасте 10 и 13 лет), вследствие чего обрел дар целительства и пророчества. Камикакуси уже значительно ближе к классическому шаманизму. Очень редко, но можно встретить в истории синто и тип настоящего шамана. Таков Миядзи Суйи (1852 – 1904), совершивший множество путешествий в «иные миры» и описавший их в своих записках.

Возвращаясь к камигакари, следует обратить внимание на то, что обычно ками вселяется в тело медиума лишь на краткое время сеанса. Тем не менее, известны случаи, когда божество оставалось постоянно жить в теле своего избранника, который, таким образом, становился «живым святилищем». Так было с Накаяма Мики, а также с основательницей «танцующей религии» Китамура Саё (1900 – 1967). Особый интерес представляет факт, что во многих случаях сознание медиума не «отключается» во время сеанса (как бывает в других медиумических традициях), что, собственно, и делает возможным «метод самоощущения» Хонда Тикаацу. Наконец, следует отметить влияние опыта камигакари на личность одержимого. Например, Накаяма Мики и Китамура Саё из полуграмотных крестьянок превратились в харизматических лидеров; к тому же ками, вселившийся в Накаяма Мики, написал ее рукой целую книгу пятистиший-танка. Изменения возможны и на физическом плане: так, Куродзуми Мунэтада (1780 – 1850), основатель религии Куродзумикё, после вселения в него богини Солнца Аматэрасу исцелился от смертельной болезни.

Камигакари следует рассматривать как разновидность мистического опыта в самом классическом смысле (сближение или слияние с божеством), несмотря на всю «экзотичность» как самого божества-ками, так и способов общения с ним. В таком случае можно сделать вывод, что синто обладает достаточно развитой мистической традицией, включающей в себя прежде всего камигакари и техники тинкон-кисин, а также камикакуси и другие феномены.

В заключение заметим: похоже, вопрос о вере и неверии не был для синто столь важен, поскольку японцу не нужно было «верить» в ками. Он не только видел их постоянно в многочисленных иерофаниях – от Солнца и гор до лиса, посланца бога Инари, забежавшего на рисовое поле, – но и мог общаться с ними через медиумов.

Религия патриотизма и верности

Религия патриотизма и верности

Глава из популярной работы «Что такое Синто» японского религиоведа, одного из основоположников научного изучения синто Като Гэнти, написанная в 1935 году специально для иностранцев и вошедшая в сборник «Синто. Национальная религия японцев» под редакцией проф. Э.В. Молодяковой. Эксклюзивные права на публикацию материалов книги предоставлены московским представительством Международного научного общества Синто.

Как показывает сравнительное изучение религий, существуют два основных направления в мировой религиозной мысли, а именно, два принципиально различных способа восприятия Божественного. Первый, в контексте западного мировосприятия — ближневосточный тип; второй — дальневосточный. Первый можно определить как теократический или творческий тип религии, второй — как теантропический или генеалогический тип. Иудаизм, ислам и христианство, рожденные практическим разумом семитских народов, принадлежат, как правило, к теократическому типу. Буддизм и вообще индийские верования, религии Древней Греции и Древнего Рима, которые являются продуктами умозрительного образа мышления арийской или индоевропейской расы, а также религиозное сознание японцев и китайцев, относятся к теантропической категории. В теократической религии Божество стоит высоко над человеком и природой. Ей присущ принцип «Бог превыше всего». Напротив, теантропическая религия видит Божественное в человеке и во вселенной, и она провозглашает принцип «Бог в каждом из нас».

Согласно религиозному сознанию теантропического типа, само собой разумеется, что человек восходит к Богу, а Бог нисходит к человеку. Философия теократической религии — это монотеизм, или монолатрия, в то время как пантеизм это естественный результат теантропической религии, происшедшей из поклонения природе на ее первобытном этапе. В теократической религии имеет место создание человека и природы Единым Верховным Богом; в теантропической религии — не создание, но эманация мира от Божества. Согласно теантропическому религиозному сознанию, Небеса и Земля, человек и природа, или, если брать шире, органические и неорганические объекты вселенной порождены Богом или божествами подобно тому, как люди рождаются их родителями. Поклонение природе, предкам, мертвым, героям, императору — все это религиозные проявления теантропического типа. Поклонение героям у древних греков, почитание императоров у древних римлян, обожествление Гаутамы Будды — все эти примеры содержатся в истории теантропических религий.

«Повиноваться родителям с сыновней почтительностью — это лучше, чем поклоняться всем божествам Неба и Земли».

Теперь я хочу рассмотреть синто с учетом различий между двумя типами религий — теократическим и теантропическим. На обоих этапах своего развития, природного и этико-интеллектуального, синто всегда были присущи теантропические черты. В нем на стадии природной религии мы видим обожествление некоторых персонажей, например, императоров, императриц, принцев, героев, предков и т.д. Императора Дзимму называли Амэ-но-Осигами, или «Небесный воин», в соответствии с «Нихонги». В документах старинных времен каждого императора описывали как живое божество или воплощение бога. Минамото-но Ёсииэ (1039–1106), храбрый воин и искусный лучник, почитается как бог, потому что ему не было равных в стрельбе из лука. Он выделялся среди других людей: считался сверхчеловеком, то есть божеством во плоти, в соответствии с историческим документом «Фусорякки» (историей Японии, написанной между 1094 и 1174 годами буддийским монахом Коэн с горы Хиэйдзан). Императрица Дзингу, согласно «Кодзики», также была божеством. Поэтому Мотоори-Норинага (1730–1801), знаменитый комментатор этого памятника, писал: «Истинных семейных богов видим мы в своих родителях; Уважайте и почитайте их всем сердцем!»

В буддийском тексте «Сутры из сорока двух глав» мы также встречаем учение антрополатрии в отношении родителей: «Повиноваться родителям с сыновней почтительностью — это лучше, чем поклоняться всем божествам Неба и Земли».

Однако развитие синто на этом не останавливается. Теантропический синто вырос в религию более высокого порядка, то есть религию этико-интеллектуальной стадии. В 718 году, когда умер высокопоставленный государственный деятель Мити-но-Ками-но-Обина, который был добр к народу, его сразу же обожествили в соответствии с религиозным сознанием теантропического типа и в память о нем возвели святилище. Подобным образом святилища были посвящены Кусуноки Масасигэ (1294–1336), воплощению преданности императору, в Минатагава в Кобэ; генералу Ноги Марэсукэ (1849–1912), еще одному образцу верности правителю, в Акасака в Токио. Поклонение императору обрело этико-религиозный смысл. Поэтому в XIV веке приверженец двора Китабатакэ-Тикафуса (1293–1354) видел суть теантропической природы развитого синто в почитании императора именно в этом смысле, когда говорил: «Поскольку добродетельный человек достойного поведения и чистый душой, сам по себе является божеством, мы воспринимаем видимое божество (Акицу-ками), так часто упоминаемое в императорских указах, в этом этико-религиозном значении» (Нидзю исся-но ки. Истории двадцати одного святилища, которые получали императорские подношения).

…японский буддист, будучи японцем по рождению, является синтоистом, то есть приверженцем национальной религии синто

В том же духе высказывался в XIV веке буддийский монах Дзихэн, толкующий «кудзихонги»» под влиянием синтоистского священнослужителя Ватараи Цунэёси: «Милость Небес одинаково оживляет все растения, и Мать-Земля справедливо и великодушно предлагает всем живущим на ней существам равные возможности непрерывного роста. Добродетельного правителя можно сравнить с Небесами и Землей за его справедливость и беспристрастность, поэтому мы называем его не сыном человека, но сыном Небес, или близким к небесам, за его праведное правление» (Кудзихонги. Гэнги. Памятник 1332 года, в котором буддийский монах школы Тэндай Дзихэн толкует «кудзихонги»» под влиянием синтоистского священнослужителя Ватараи Цунэёси). Чтобы правильно понять японский образ мышления, иностранец должен учитывать тот факт, что японский буддист, будучи японцем по рождению, является синтоистом, то есть приверженцем национальной религии синто. И никаких внутренних противоречий в связи с этим у него не возникает.

Второй сёгун династии Токугава Хидэтада (1579–1632) говорил, что он не может согласиться с предложением буддийского настоятеля Тэнкая поклоняться себе (сёгуну) после смерти и построить в свою честь святилище, поскольку не считает, что поступал праведным образом, подобно божеству, и в отличие от отца не заслуживает святилища. Иностранцы, которые посещали Никко, наверняка, видели прекрасное святилище, посвященное Иэясу, первому сёгуну Токугава, который был обожествлен под именем Сияющий с востока (Тосё дайгонгэн).

Те, кто достойно отдал жизнь на поле боя за своего повелителя и страну, обожествлены в святилище Ясукуни в Токио, или в святилище Кэнко на Тайване (Формоза), которые строились в соответствии с идеологией государственного синто в период колониальных захватов. Такое благородное самопожертвование предполагает нечто божественное в соответствии с религиозным сознанием теантропического типа, в отличие от сознания теократического типа. Таким образом, теантропическое религиозное сознание японцев на стадии этико-интеллектуальной религии воспринимает императора как живое божество и называет его Божественным Правителем (Дзинно). Синто на его культурной или этико-интеллектуальной стадии находит свое высшее воплощение в вере в Божественного Правителя. Именно в этом заключен весь смысл и вся практика синто в прошлом и в настоящем, на всех этапах, природном и культурном, в полном соответствии с мышлением японцев нынешнего века, так же как это было и в прошлом.

В этом отношении, синто — я имею в виду национальную веру, — в отличие от сектантского синто, является японской «религией преданности», как определил ее Лафкадио Хёрн (1850-1904, писатель, один из первых иностранцев, поселившихся в Японии, принял японское имя Коидзуми Ягумо; его книги о Японии переиздаются до сих пор). Это, по сути, японский патриотизм, соединенный с религиозными чувствами. Другими словами, это специфическое, возвышенное, патриотическое чувство, часто выражающееся в религиозном поклонении и почитании императора, или микадо, — воплощении божества в традиции теантропической религии. Я бы назвал такое поклонение императору микадоизмом, верой в Божественного Правителя, которая, в сочетании с религиозным усердием, является проявлением «Яматодамасии» или «Души Японии».

Сущность синто проявляется в выражении уникального духа служения народа, который включает в себя как мораль, так и религию, и находит свое высшее воплощение в микадоизме…

Это специфическое религиозное чувство, или вера в Дзинно, проявилось в почитании памяти императора Мэйдзи. После его смерти в районе Ёёги в Токио было сооружено большое святилище (Мэйдзи дзингу занимает обширную территорию в центре Токио, сооружение длилось пять лет и стоило больших средств; завершение строительства в ноябре 1920 года было отмечено пышной церемонией). Сегодня Ёёги, на самом деле, второе Исэ. О том же благочестивом чувстве всеобъемлющей благодарности своему божественному повелителю свидетельствует существование святилищ, посвященных тому же императору, еще при его жизни. Например, одно из них расположено в деревне Оно провинции Синано; другое — в порту Исиномаки, около Мацусима; третье — в районе Кусацу — в городе Хиросима, и т.д. Таким образом, синто, строго говоря, с самого начала и до настоящего времени, на всех этапах своего развития, несомненно, существовал как национальная религия японцев.

Сака Сибуцу с энтузиазмом выражает это нравственное и религиозное чувство приверженности японцев богине Солнца и ее наследникам-императорам. Он пишет: «В Японии правящий император является законным потомком божественной династии, а Прародительнице императорской династии поклоняются как Верховному Божеству в святилище Исэ; таким образом, Богиня-Прародительница своей божественной милостью дарует спокойствие и процветание всей империи» (Исэ- Дайдзингу-Санкэй-ки, «Записи о паломничестве в великое святилище»; некоторые ученые придерживаются мнения, что автором этого дневника является не Сака Сибуцу, а его отец Дзюбуцу).

Здесь я могу подытожить этот короткий обзор синто следующим образом.

Сущность синто проявляется в выражении уникального духа служения народа, который включает в себя как мораль, так и религию, и находит свое высшее воплощение в микадоизме или особой форме патриотизма и верности Божественному Правителю, единому политическому и религиозному главе страны, правление которого основывается как на конституции, так и на теократическо-патриархальных принципах.

Перевод с английского А.Л. Гарибова

Основные принципы кокутай

«Основные принципы кокутай»

Религия нуждается в «священном писании», особенно когда становится элементом государственной политики. Более того, в «священном писании» нуждается сама государственная политика, особенно в условиях авторитарных и тоталитарных режимов. «Государственный синто» (кокка Синто) в довоенной Японии нуждался в базовом тексте, который опирался бы на авторитет «Кодзики» и «Нихон сёки» и одновременно соответствовал реалиям современности. Попыткой создать его стали «Основные принципы кокутай» (Кокутай-но хонги), выпущенные министерством просвещения в начале 1937 года.

История этого необычного произведения такова. В период «демократии Тайсё» в Японии приобрела популярность теория профессора Минобэ Тацукити, согласно которой носителем верховной власти является государство, а не император. Не уравнивая императора с подданными и не посягая на его божественный статус, Минобэ, во-первых, выводил кокутай («государственный организм») и связанные с ним понятия религиозно-этического характера за пределы права, а во-вторых, считал императора лишь верховным органом власти, а не единоличным носителем ее. Эта концепция, известная как «теория органа» (кикан сэцу) по краткой формулировке ее основного положения «император — орган государства», была включена в одобренные властями учебные программы.

В 1935 году националистические круги развернули против нее пропагандистскую кампанию, известную как «дискуссия о выяснении сущности кокутай». Правительство попыталось остаться в стороне, но было вынуждено запретить три книги Минобэ и выпустить два заявления, разъясняющих официальную точку зрения. В первом из них, сделанном 3 августа 1935 года, говорилось: «Кокутай Японии определился еще тогда, когда по божественному повелению спустились на землю потомки Аматэрасу. Непрерывная в веках линия императоров правит нашей страной. Процветание Трона создало небесный рай на земле. Поэтому в императорском рескрипте, даровавшем нам Конституцию, сказано: “Верховную государственную власть мы получаем от Наших Предков и передаем Нашим Потомкам”. Статья первая Конституции гласит: “Великой Японской империей правит непрерывная в веках линия императоров”. Таким образом, в ней ясно определено, что верховная власть в Великой Японской империи безраздельно принадлежит императору». Далее, не называя Минобэ по имени, заявление вынесло вердикт в отношении его учения: «Те же, кто считает, что верховная власть не принадлежит императору, что император является лишь органом, осуществляющим эту власть, совершенно не понимают основного принципа нашего единственного в своем роде кокутай».

Заявление было однозначным по содержанию, но обтекаемым по форме. Критика со стороны националистов не прекращалась, поэтому возникла необходимость в новых «разъяснениях». Второе заявление правительства 15 октября 1935 года повторило главные положения первого, но содержало серьезные предупреждения: «Подобные теории необходимо решительно искоренять, поскольку они подрывают наш кокутай и ошибочно толкуют его основной принцип. Императорское правительство призывает все политические, религиозные и прочие организации содействовать разъяснению и возвышению сущности нашего единственного в своем роде кокутай, исходя из его основного принципа». Появление «Основных принципов кокутай» стало главным итогом «дискуссии».

Выпущенный в свет анонимно — как подобает «священному писанию»! — насыщенный классической терминологией, цитатами и аллюзиями из древних памятников, а потому не слишком понятный большинству подданных текст был, тем не менее, рассчитан на массовое распространение. Его общий тираж за восемь лет до конца войны в 1945 году исчисляется сотнями тысяч экземпляров. Одновременно было издано большое количество комментариев к книге, которые не только растолковывали отдельные положения, но и должны были подкрепить ее статус. Однако «Кокутай-но хонги» никак не могут считаться сакральным текстом — как «новодел», как продукт коллективного творчества людей, лишенных канонического авторитета, и тем более как пропагандистский документ.

Прежде всего «Основные принципы кокутай» утверждали бытование императора, народа и населяемой им богоизбранной земли в качестве единого организма или единой семьи, но с узами крепче и священнее любых семейных уз: это более-чем-отеческая любовь императора к подданным и более-чем-сыновняя почтительность и верность подданных монарху. Для императора в равной степени дороги и любимы все его подданные в силу самой их принадлежности к японской нации, имеющей сакральное происхождение. Он «с великим божественным милосердием прощает проступки своим подданным». Но это, разумеется, не означает их полной безответственности в надежде на прощение — напротив, подчеркивает ответственность перед императором: отцом, монархом, первосвященником. Мера этой ответственности неизмеримо больше той, понятие о которой существует в праве или этике современных европейских, да и многих традиционных обществ. Подданным также должны быть присущи «искренность при почитании императора», чувство единства всей нации в сердечном служении императору, ответственность перед ним и беспрекословная верность ему. К верности императору приравнивается и верность государству, то есть патриотизм и исполнение гражданского долга. Император «одухотворял» государство, а не возглавлял его; оно существовало только благодаря ему, а не наоборот. Признание единоличного и абсолютного суверенитета императора стало одним из краеугольных камней окончательно оформившейся концепции «государственного организма», одухотворенного божественным монархом.

«Основные принципы кокутай» уделили много внимания таким понятиям как «вечность священного трона, подобная вечности Неба и 3емли» и «непрерывная в веках династия императоров» (бансэй иккэй), «небесное предназначение» или «небесная миссия» (тэммэй) японской нации в следовании «путем богов», «гармония» (ва). Древнее название Японии — Ямато — имевшее исключительно важное значение в комплексе основных традиционалистских понятий, таких как «дух Ямато» (Ямато дамасий), — может быть истолковано по значению составляющих его иероглифов как «великий мир» или «великая гармония». Гармония, согласно учению о кокутай, — это гармония частей единого организма, присущая отношениям императора и подданных, человека и ками, человека и природы, японцев между собой. Она также включает в себя гармонию кокутай и космоса. По учению о кокутай, гармония достигается следованием людьми божественным принципам, кокутай и «императорскому пути», которые сами по себе, разумеется, вечны и абсолютны.

Залог и условие гармонии — слияние «сердец» и «душ» (учитывая оба равноправных значения иероглифа кокоро) подданных и императора. Оно создает уникальные и идеальные отношения божественного и человеческого, присущие только Японии и имеющие своим источником мистическую энергию связи и единства мусуби. Полнее всего она проявилась при создании Японских островов творящими божествами Идзанаги и Идзанами. «Кокутай-но хонги» провозглашают: «Не борьба является окончательной целью, а гармония: все приносит свои плоды, а не умирает, разрушаясь». Это сугубо традиционалистское положение имело и злободневный смысл в качестве предупреждения радикалам: революций не допускалось более никаких, даже консервативных, — но общество начало «болеть». «Основные принципы кокутай» отразили как его здоровые, так и кризисные черты.

Второй раздел «Проявления кокутай в нашей истории» содержал историко-фактическое «подтверждение» того, что было высказано в первом, теоретическом, разделе. Это мифологизированное и героизированное изложение японской истории с точки зрения роли императорского дома и почитания его подданными, суть которого сформулировала Т.Г. Сила-Новицкая в книге «Культ императора в Японии. Мифы. История. Доктрины. Политика» (М., 1990): «Те периоды японской истории, когда почитание императора неукоснительно соблюдалось, выделяются как периоды расцвета, и в откровенно мрачных тонах подаются периоды пренебрежения подданными империи своим долгом перед троном. Впрочем, всячески подчеркивается, что дух кокутай никогда не исчезал: даже во времена сёгуната Токугава были “национальные герои”, самоотверженно служившие императорам».

Заключение содержит в императивной форме вывод из сказанного. Сакральная историческая задача избранной японской нации — построить новую японскую культуру, основанную на синто и принципах кокутай (т.е. по существу на Традиции), но при этом «усвоив западную культуру».

«Основные принципы кокутай» окончательно сформулировали идеологические и политические «правила игры», отступление от которых более не допускалось или, по крайней мере, было строго наказуемо. Они были призваны стать идеологическим и даже сакральным кодексом императорской системы, выработанным на основе как традиционалистской философии и исторического опыта японской идеи, так и конкретных политических и идеологических событий.

С русским переводом важнейших фрагментов «Кокутай-но хонги» можно будет познакомиться в книге Василия Молодякова «Япония в меняющемся мире. Идеология. История. Имидж», которая выходит в издательстве «Моногатари» осенью 2011 года.

Синто между идеологией и наукой

Синто между идеологией и наукой

Предлагаем нашим читателям продолжение статьи Василия Молодякова, посвященной истории академических исследований синто. Во второй части представлен обзор дискуссий по исторической хронологии японского государства и основам университетского изучения религии.

Как ученый-религиовед должен относиться к предмету своего исследования? Если он является адептом религии, которую изучает, сможет ли он быть объективным, как того требует наука? И чем его исследование будет отличаться от теологии, которая является совсем иной дисциплиной? Если он — приверженец другой религии, то сможет ли проявить должную объективность по отношению к «чужой вере», а не смотреть на нее свысока? Наконец, если он — атеист и вовсе не верит в Бога или богов, то сможет ли объективно изучать то, в существовании чего не уверен или что считает «предрассудком»? Японским исследователям синто пришлось всерьез задуматься над этим.

В 1891 году профессор Токийского университета Кумэ Кунитакэ (1839–1931) опубликовал в академическом «Историческом журнале» («Сигаку дзасси») статью «Синто как древний культ почитания неба», в которой подчеркивал его «примитивный» характер в сравнении с «мировыми религиями». Националистические круги усмотрели в этом непростительное оскорбление императора, поскольку «примитивность» синто логично переносилась и на его институты, неотделимые от императорского дома. «Инцидент Кумэ» не только стал одним из первых случаев нарушения государством академической свободы в мэйдзийской Японии, но и обозначил наметившийся конфликт между наукой и просвещением.

До поры до времени ученым дозволялось заниматься изучением практически любых проблем и писать об этом в специальных изданиях, но в университетской аудитории они — как чиновники и воспитатели — были обязаны строго придерживаться официальных концепций и трактовок (эту позицию разделял даже такой либерал как Мори). Еще более жесткий контроль был введен за школьным образованием.

Во время «инцидента Кумэ» разгорелась другая дискуссия — о возможном корейском происхождении одного из божеств пантеона синто, Осимими-но микото, сына Аматэрасу-омиками. Эту точку зрения публично отстаивал профессор Хосино Хисаси (1839–1917), известный как националист и ортодокс. Основываясь как на мифологических памятниках, так и на исторических документах, Хосино выдвинул теорию, что «божественная Японская империя» исконно включает в себя и Корею, поскольку в древности они составляли одно государство. Историк возвращался к этой теории на протяжении многих лет, придерживаясь ее и по завершении аннексии Кореи Японией. Утверждения Хосино можно было рассматривать как идеологическую мотивацию аннексии Кореи, но радикальные националисты, известные ксенофобскими настроениями, усмотрели в них лишь оскорбление национальной гордости.

Кумэ также участвовал в длительной дискуссии о хронологии древних императоров. Он считал содержащиеся в «Кодзики» сведения об «эре богов» аллегорическими, о первых императорах — историческими, но «сдвигал» дату восшествия императора Дзимму на престол с легендарного 660 года до н.э. до предположительно реального 40 года до н.э. Эта хронология была принята большинством довоенных японских историков и их коллегами за рубежом. Впрочем, когда власти решили торжественно отпраздновать приходящееся на 1940 год 2600-летие восшествия Дзимму на престол и основания империи, никто из видных ученых не выступил публично против легендарной хронологии, даже те, кто оспаривал ее в научных трудах. Это стало апогеем «двойного стандарта», который, кажется, не очень отягощал тех, кто соглашался принять разницу между исторической правдой и политической целесообразностью.

Аудитории Ясуда Токийского университета. © Daverson Borja (flickr.com/photos/daverson)

Из авторитетных историков против этой хронологии выступали только выразители крайних точек зрения — типичный представитель мэйдзийского национализма Хосино и профессор университета Васэда Цуда Сокити (1873-1961). Первый считал бесспорно историческим все содержание древних памятников; второй сомневался в самом факте существования первых императоров, за что в 1941 году был привлечен к суду по обвинению в «оскорблении трона». Другое «преступление» Цуда состояло в отрицании единой «восточноазиатской культуры», что к тому времени стало в Японии не только философской, но и пропагандистской догмой. Промежуточную позицию занимал влиятельный профессор Токийского университета Миками Сандзи (1865–1939), считавший сведения об «эре богов» частично аллегорическими, частично историческими. Согласно Миками, задача историка заключалась в том, чтобы путем тщательного анализа имеющейся информации выяснить, что является историей, а что мифом. Эта весьма умеренная позиция господствовала в японском университетском образовании до начала Второй мировой войны, а потому оказала влияние на несколько послевоенных поколений ученых. Однако как гражданин, патриот и деятель народного просвещения Миками считал хроники «эры богов» сакральными текстами: «Ками — предки императорского дома, царствующего во веки вечные, и его подданных. Поэтому “Кодзики” и “Нихон сёки” должны почитаться вне зависимости от истории в качестве священного писания».

Основы академического изучения синто в Японии заложили доцент Токийского университета Като Гэнти (1873–1965), профессор университета Тохоку Мураока Цунэцугу (1884–1946), Янагита Кунио (1875–1962) и Орикути Синобу (1887–1953). Като посвятил свою долгую творческую жизнь изучению истории синто, заложив, наряду со своим коллегой по университету Танака Ёсито (1872–1946), фундамент синтогаку. Отличавшийся широтой интересов, Мураока занимался также западной философией от античности до неокантианства и историей христианства, но главным делом его жизни стало исследование интеллектуальной истории Японии (Нихон сисоси), которое он первым поставил на подлинно научную основу. Свою первую книгу в 1911 году Мураока посвятил Норинага, а с 1929 года занимался исключительно японской проблематикой; преждевременная смерть помешала ему осуществить главный замысел — написать всеобщую историю японской мысли. Янагита и Орикути признаны основателями современной японской этнографии, которая в их трудах вышла на уровень научного анализа и обобщения.

Вклад Като, Мураока, Янагита и Орикути в изучение синто, японской мысли и японской цивилизации трудно преувеличить, а многие их труды сохраняют свое значение и сегодня. Академические ученые исключительно высокой по тем временам квалификации, с авторитетом которых приходилось считаться даже непримиримым оппонентам, знатоки предмета, умевшие критически анализировать его, они старались применять новейшие достижения не только японской, но и иностранной историографии и методологии. Личные пристрастия могли сказаться в выборе предмета исследования (например, работы Мураока по истории христианства были вызваны юношеским увлечением), но они не позволяли ученым сознательно изменять научной строгости и объективности. Напротив, труды плодовитого и некогда влиятельного Танака оцениваются современными авторами гораздо более критически, поскольку для него «исторические факты были второстепенными по отношении к теории».

В то же время все четверо были убежденными традиционалистами и считали синто духовной основой японской нации и японской цивилизации. Изучая и по мере необходимости используя европейскую и американскую методологию исторического исследования, они никогда не следовали слепо за интеллектуальной модой, подходя к ней с точки зрения применимости, адекватности исследуемым явлениям. В изучении синто они избежали влияния модных в то время теорий «анимизма» и «примитивной религии» Э.Б. Тэйлора или «изобретенной религии» Б.Х. Чемберлена. Их трудно назвать носителями «мифологического сознания», но они принципиально отказались от «разоблачительного», нигилистического подхода к мифологии и религии.

Боги как прошлое

Боги как прошлое

Японский народ вывел синто из первобытного мрака на свет современного прогресса. Это его вечное национальное сокровище. Однако синто не должен быть погребен в музее. Японцам пора начать понимать синто осознанно. Чем больше они будут так делать, тем лучше Запад поймет Японию. Запад прискорбно мало знает о Японии; но и Япония прискорбно мало – при том сознательно – знает о себе самой.

Джеймс Мейсон, американский философ, 1935 год

Continue reading Боги как прошлое

Сугавара Митидзане

Сугавара Митидзанэ: человек и бог

Ежегодно в конце зимы, перед новым учебным года, который в Японии начинается 1 апреля, множество молодых японцев устремляются в храмы. Они идут молиться об успехе на выпускных экзаменах в школах и на вступительных экзаменах в университетах, не забывая точно указывать в своих надписях на молитвенных табличках название школы, университета и факультета — чтобы бог не ошибся. Адресованы их молитвы одному и тому же богу — Китано Тэндзин (Небесное божество из Китано), почитаемому как покровителя учености и образованности. Continue reading Сугавара Митидзанэ: человек и бог

Японские землятресения и рыба сом

Рыба-сом и землетрясения в Японии

Землетрясение 11 марта 2011 года японцы окрестили «Великим восточнояпонским землетрясением» (Хигаси Нихон дайсинсай). Японцы, переживающие последствия едва ли не сильнейшего в истории страны землетрясения, поражают мир своей силой духа, сплоченностью, организованностью, выдержкой. Суровый характер природы Японии — извержения вулканов, землетрясения, тайфуны, цунами — порождают такие качества японцев, как упорство, способность к преодолению неудач. Continue reading Рыба-сом и землетрясения в Японии